Но я ничего не сказал. Я — тихий. Я — тот, кто сидит в углу и смотрит. Я — тот, кто не имеет права вмешиваться, потому что его всегда считали странным.
За ужином мать спросила меня:
— Леша, а ты что молчишь? Расскажи Розе о своей работе. Она говорит, любит цветы. Может, вы вместе сад спроектируете?
Я поднял глаза и встретился с ней взглядом. Впервые за этот вечер. Ее серые глаза смотрели на меня с интересом — не с тем вежливым интересом, с которым смотрят на младшего брата жениха, а с настоящим. Как будто она действительно хотела услышать, что я скажу.
— Я архитектор, — сказал я. — Проектирую дома. Не сады.
— А хотели бы? — спросила она.
— Не думал об этом.
— А зря, — она улыбнулась. — Мне кажется, у вас бы получилось. Вы выглядите как человек, который умеет создавать красоту.
Я покраснел. Я, взрослый мужчина, архитектор, которому тогда было двадцать девять, покраснел как школьник. Игорь хлопнул меня по плечу и засмеялся:
— Леха у нас художник, да. Только рисовать не умеет.
Она не засмеялась. Она посмотрела на Игоря, потом снова на меня, и я увидел в ее глазах что-то, что потом, спустя годы, назову сочувствием. Она поняла. Она поняла, что я не такой, как они. Что я стою в стороне не потому, что мне так нравится, а потому, что меня туда поставили.
С того вечера я стал приходить на воскресные ужины чаще. Раньше я пропускал их, когда мог, находил отговорки, ссылался на работу. Но после того как Роза вошла в нашу семью, я не пропустил ни одного.
Я приходил, садился в свое кресло у окна и смотрел. Смотрел, как она входит в дом, как снимает пальто, как улыбается матери, как помогает накрывать на стол. Смотрел, как она говорит, как смеется, как поправляет волосы, падающие на лицо. Смотрел, как она кладет руку на плечо Игорю, и чувствовал, как эта рука сжимает мое сердце.
Я знал, что это неправильно. Она была женой моего брата. Она была частью семьи. Мои чувства были запретными, постыдными, невозможными. Я пытался заглушить их работой — проектировал дома, которые никто не заказывал, чертил планы до трех ночи, брал проекты, от которых другие отказывались. Я пытался убедить себя, что это просто наваждение, что оно пройдет, что я ошибаюсь.
Но оно не проходило.
Оно росло. Каждое воскресенье, каждый семейный праздник, каждый раз, когда я видел ее, чувство становилось сильнее. Я запоминал все — как она пьет чай (с лимоном, без сахара), какую музыку любит (старые французские шансоны, которые я начал слушать только потому, что она их любила), как она пахнет (не духами — чем-то своим, похожим на мокрую землю и свежесрезанные цветы).
Я стал экспертом по Розе. Я знал о ней больше, чем Игорь. Я знал, что она боится грозы, но не показывает этого. Я знал, что она плачет над фильмами, в которых умирают собаки. Я знал, что она любит мимозу — не розы, которые дарил ей Игорь, а простую мимозу, ту самую, что продают бабушки у метро.
Я знал, что она несчастна.
Это было самое страшное знание. Я видел, как она увядает. Как в ее глазах гаснет свет, который я увидел в тот первый вечер. Как она улыбается, но улыбка не доходит до глаз. Как она становится тише, меньше, бледнее. Как Игорь относится к ней — не как к жене, а как к вещи, которая всегда будет на месте, куда бы он ни ушел.
Я видел трещины. Я всегда их видел. Но я не имел права вмешиваться.
Однажды, это было на дне рождения матери, я вышел на балкон подышать. Вечеринка была в разгаре, гости шумели, музыка играла, все смеялись. Я стоял у перил, смотрел на звезды и думал о том, что пора перестать приходить на эти ужины. Что это мазохизм — сидеть напротив женщины, которую любишь, и смотреть, как ее любит другой.
Дверь на балкон открылась. Я обернулся.
Это была она.
— О, извините, — сказала она. — Я не знала, что здесь кто-то есть.
Она стояла в свете, падающем из окна, и я видел, как она устала. Под глазами круги, плечи опущены, в руке — бокал с вином, который она, кажется, не пила, а просто держала, чтобы было чем занять руки.
— Ничего, — сказал я. — Я уже ухожу.
— Нет, — она остановила меня. — Останьтесь. Я хочу побыть одна. Но не одна, если вы понимаете.
Я понимал. Я всегда понимал.
Я остался. Мы стояли на балконе, смотрели на звезды и молчали. Это было самое долгое молчание в моей жизни — и самое прекрасное. Я чувствовал ее рядом, слышал ее дыхание, и мне казалось, что если я протяну руку, то смогу коснуться ее плеча, и она не отшатнется.
— Вы знаете, — сказала она вдруг, — мне иногда кажется, что я вышла замуж не за того человека.
Мое сердце остановилось. Я повернулся к ней, но она не смотрела на меня — она смотрела на звезды.