Мимозы для Розы

— Она хороший человек, — сказал я наконец. — Она заслуживала лучшего.

— Ну, — Игорь пожал плечами. — Может, найдет. Я не держу.

Он встал, взял куртку, похлопал меня по плечу.

— Брось, Леха. Женщин много. Эта не первая, не последняя. Забудь.

Он ушел. Я остался сидеть на кухне, сжимая кружку с остывшим чаем, и думал о том, что в нашей семье что-то сломано. Что-то, что я не могу починить, как не могу починить трещину в фундаменте, если не знаю, где она.

Мать вышла из гостиной, села напротив меня.

— Леша, — сказала она тихо. — Я знаю.

— Что знаешь?

— Про тебя. И про Розу.

Я замер. Она смотрела на меня с такой же болью, с какой смотрела на Игоря, но в этой боли было что-то другое. Сочувствие.

— Я видела, как ты на нее смотришь, — сказала мать. — С первого дня. Думала, пройдет. Не прошло?

Я покачал головой.

— Леша, — она взяла меня за руку. — Ты хороший. Ты всегда был хорошим. Но она… она жена твоего брата. Бывшая, но все же. Тебе нужно отпустить.

— Я пытаюсь, мама.

— Пытайся сильнее. Она не для тебя. Она вообще не для нашей семьи. Мы… мы сделали ей больно. Я сделала. Я не уберегла. Игорь сломал ее. А ты… ты будешь напоминанием. Даже если вы будете вместе, она всегда будет смотреть на тебя и видеть нашу семью. Ту боль.

Я знал, что она права. Я знал это все годы. Но знание не убивает чувства. Оно их только усиливает, потому что ты понимаешь: то, что ты чувствуешь, не только запретно — оно еще и безнадежно.

Я продолжал искать.

Я нашел ее через год. Случайно — хотя я не верю в случайности. Я проектировал дом для клиента в том городе, куда она уехала. Небольшой приморский городок, о котором я раньше никогда не слышал. Я приехал на встречу с заказчиком, шел по набережной и вдруг увидел вывеску: «Роза и ветка». Флористическая мастерская.

Я зашел внутрь, не зная, что увижу. Может быть, это просто совпадение, может быть, другая Роза. Но сердце колотилось так, будто я бежал марафон.

В мастерской никого не было. Только цветы — горшки, вазы, композиции. Пахло зеленью и влажной землей. Я стоял посреди этого царства цветов и чувствовал ее. Она была здесь. Я знал.

Я подошел к прилавку. На нем лежал блокнот — открытый, на первой странице. И там, в верхнем углу, был набросок. Цветок. Мимоза. И подпись — одна буква «Р».

Ее почерк. Я узнал его. Аккуратный, чуть наклонный, с круглыми буквами. Я смотрел на эту «Р» и не мог дышать.

Я не остался. Я вышел из мастерской, сел на скамейку у моря и просидел там до темноты. Я смотрел на серую воду и думал о том, что делать. Найти ее. Поговорить. Сказать все. Или уйти и никогда не возвращаться.

Мать была права: я буду напоминанием о той жизни, которую она хотела забыть. Если я появлюсь, она увидит не меня — она увидит Игоря, его семью, ту боль. Я не имею права причинять ей боль. Даже своим присутствием.

Я уехал в тот же вечер. Не заходя в мастерскую. Не оставив записки. Я решил, что так будет правильно.

Но «правильно» длилось две недели. Я не мог спать, не мог работать, не мог думать ни о чем, кроме нее. Я знал, где она. Я знал, что она живет в этом городе, что у нее есть мастерская, что она, наверное, строит новую жизнь. И я не имел права быть частью этой жизни. Но я не мог оставаться в стороне.

Я вернулся. На этот раз я не пошел в мастерскую. Я нашел ее дом — съемную квартиру в старом фонде, с окнами на море. Я стоял напротив подъезда и смотрел на свет в ее окнах. Она зажигала свет в семь вечера, гасила в одиннадцать. Иногда она подходила к окну, и я видел ее силуэт — худенький, с опущенными плечами. И каждый раз, когда она подходила к окну, я прятался в тени, как вор.

Я был вором. Я крал моменты ее жизни, на которые не имел права.

Я вернулся в свой город, но мыслями оставался там. Я стал приезжать раз в месяц, потом раз в две недели, потом каждую неделю. Я сидел на скамейке у моря, смотрел на окна ее мастерской, ждал, когда она выйдет. Иногда я видел ее — она шла по набережной, в куртке, с чашкой кофе в руке, и смотрела на море. Она изменилась. Стала жестче, собраннее. В ней не было той уязвимости, которую я видел раньше. Она стала крепче. Как дерево, которое пережило бурю и теперь стоит, расправив ветви.

Я гордился ею. И ненавидел себя за то, что не могу подойти, не могу сказать: «Я здесь. Я видел, как ты страдала. Я хочу, чтобы ты знала: ты не одна».

Я придумал план. Он был глупым, романтичным, совершенно не в моем стиле. Я хотел, чтобы она знала, что кто-то ее ищет. Не как Игорь — не для того, чтобы вернуть, не для того, чтобы сделать больно. Просто чтобы она знала: есть человек, который помнит, который ждет, который не забыл.