Я спускаюсь по лестнице, потому что лифт в этом доме — это отдельная история, которая требует смелости, которой у меня в шесть утра нет.
Курьер стоит у подъезда, переминаясь с ноги на ногу. Он держит в руках что-то маленькое, почти незаметное. Я ожидала увидеть огромный букет — Игорь всегда дарил огромные букеты, от которых пахло теплицей и деньгами. Розы, лилии, орхидеи. Всегда много, всегда дорого, всегда с помпой.
Но это — маленький букет.
Он почти игрушечный. Веточка мимозы в крафтовой бумаге, перевязанная простой бечевкой. Желтые шарики, пушистые, нежные, пахнущие весной и детством. Мимоза — цветок, который дарит не мужчина женщине, а весна — всем подряд. Мимоза — это цветок из тех, что продают бабушки у метро, чтобы ты купил за сто рублей и улыбнулся. Мимоза — это не «я тебя хочу», это «я помню, что сегодня твой день».
Я беру букет. Пальцы дрожат.
— Распишитесь, — говорит курьер и протягивает планшет.
Я расписываюсь, не глядя. Курьер уходит. Я остаюсь стоять в подъезде, в клетчатом халате и тапках, с букетом мимозы в руках.
В воздухе пахнет весной. Я не знаю, как это объяснить, но мимоза пахнет именно весной — той самой, которой еще нет, но которая уже здесь. Этот запах — обещание. Он говорит: «Скоро будет тепло, скоро все зацветет, скоро ты выйдешь из дома без шапки и почувствуешь, что живешь».
Я не хочу чувствовать, что живу. Я хочу вернуться в квартиру, лечь под одеяло и сделать вид, что сегодня не восьмое марта, а, скажем, девятое или десятое. Обычный день. Ничего особенного.
Но я не ухожу. Я стою в подъезде и смотрю на букет.
Веточка мимозы. Всего одна. Кто отправляет одну веточку мимозы? Игорь отправил бы двести роз. Игорь всегда делал с размахом, даже когда извинялся. Особенно когда извинялся. Он приносил домой цветы на всю квартиру, говорил: «Прости, я был дураком», мы занимались любовью, и я думала, что это и есть счастье — прощать и быть прощенной. Я не знала тогда, что прощать его придется до бесконечности. Я не знала, что его измена с той девушкой не была случайностью, а была системой.
Я отгибаю край крафтовой бумаги. Там, внутри, приклеен маленький конверт. Белый, плотный, без подписи.
Я открываю его. Внутри — открытка. Самая обычная, из тех, что продаются в любом киоске. На лицевой стороне — нарисованная мимоза и надпись «С 8 Марта!». Такие открытки покупают в спешке, когда вспоминают, что сегодня праздник, а ты забыл поздравить коллегу.
Я открываю открытку.
Там одно слово.
Одно единственное слово, написанное черной гелевой ручкой.
«Нашелся».
Буквы. Я смотрю на буквы. На то, как выведено «Н» — с легким наклоном вправо, с завитком на верхней перекладине. На «ш» — три палочки, соединенные внизу одной чертой, быстрые, уверенные. На «ё» — две точки, которые поставлены не как у всех — сверху вниз, а слева направо.
Я знаю этот почерк.
Я знаю его так же хорошо, как знаю свое отражение в зеркале. Я видела его на любовных записках, которые оставляли мне на подушке. Я видела его на списках покупок, которые висели на холодильнике. Я видела его на свидетельстве о браке — там, где он расписывался своей фамилией, которую потом носил и я. Я видела его на заявлении о разводе, когда он ставил свою подпись, даже не глядя на меня.
Это почерк Игоря.
Но это не может быть почерк Игоря.
Потому что Игорь пишет иначе. Я знаю, я только что себе это сказала, я только что перечислила все, что связывало меня с его почерком. Но я ошибаюсь. Или не ошибаюсь? Я смотрю на это «Н» — наклон вправо, завиток. Игорь пишет «Н» с наклоном влево. Игорь пишет «Н» без завитка, просто две палочки и перекладина. Я помню. Я сотни раз смотрела, как он пишет. Я помню, как он заполнял анкету в ЗАГСе, и я смотрела на его руки — красивые, сильные руки, и думала: «Это мои руки, этот человек — мой, и я буду смотреть на эти руки каждый день».
Он заполнял анкету. Он писал: «Игорь Алексеевич Ковалев». И я смотрела. Я запомнила каждую букву.
Это не его почерк.
Но я знаю этот почерк. Я где-то его видела. Не так часто, как почерк Игоря, но достаточно, чтобы он отпечатался в моей памяти. Где? В какой-то открытке? В какой-то записке?
Я стою в подъезде, в тапках, с мимозой в одной руке и открыткой в другой, и пытаюсь выудить из памяти то, что она упорно прячет.
«Нашелся».
Кто нашелся? Что нашлось? Я не теряла ничего. Я потеряла все, но я ничего не теряла. Я сама ушла, сама исчезла, сама не оставила адреса. Меня не искали. Меня никто не искал. Я проверила. Первые три месяца я каждую ночь смотрела на телефон, ждала, что он позвонит, напишет, приедет. Ничего. Тишина. Он не искал меня. Он нашел ту девушку, и они, наверное, полетели на Мальдивы уже вместе.