Мы стояли так, держась за руки, и я чувствовал, как мир вокруг нас становится другим. Не новым — старым, но починенным. Как будто трещины, которые я видел все эти годы, начинали затягиваться. Не мной — нами.
— Ты правда придешь завтра? — спросила она.
— Правда.
— И послезавтра?
— И послезавтра. И через неделю. И через месяц. Столько, сколько ты захочешь меня видеть.
— А если я захочу, чтобы ты был всегда?
Я посмотрел на нее. На ее лицо, все еще влажное от слез, на ее губы, которые она покусывала, когда волновалась, на ее глаза, в которых страх боролся с надеждой.
— Тогда я буду всегда, — сказал я.
Она улыбнулась. Не той робкой, неуверенной улыбкой, которую я видел вчера, а настоящей. Светлой, открытой, немного удивленной, как будто она сама не ожидала, что способна на такое.
— Ты опасный человек, Алексей, — сказала она.
— Почему?
— Потому что ты говоришь то, что я хочу услышать. А я боюсь того, что хочу услышать.
— Я говорю только правду.
— Знаю. Это самое страшное.
Она отпустила мою руку, но не отошла. Стояла рядом, и я чувствовал тепло ее плеча, запах ее волос — цветы и море.
— Ты останешься на обед? — спросила она. — Я могу сделать сэндвичи. Или сходить в пекарню за свежим хлебом.
— Я останусь, — сказал я. — Если ты не против.
— Я не против. — Она посмотрела на меня. — Я за. За то, чтобы узнать тебя. Настоящего.
Я улыбнулся. Впервые за долгое время — легко, без напряжения, без страха, что будет дальше. Потому что сейчас, в эту минуту, она была рядом. Она держала меня за руку. Она сказала «останься».
Этого было достаточно. Более чем.
Мы провели вместе весь день. Она закрыла мастерскую пораньше, мы купили хлеба в пекарне, сыра в магазине на углу, сели на скамейку у моря и ели сэндвичи, глядя на серую воду и крикливых чаек.
Она рассказывала о своей работе — о цветах, которые любит (мимоза, полевые, все, что пахнет весной), и о тех, которые не переносит (розы, особенно красные). Я рассказывал о домах, которые построил, и о тех, которые только собираюсь построить. Она спросила, есть ли у меня мечта. Я сказал: «Построить дом для человека, который будет в нем счастлив». Она не спросила, для кого. Я не сказал.
Мы говорили о пустяках — о фильмах, о музыке, о том, как важно, чтобы в кофе была правильная пенка, и о том, почему чайки такие наглые. Мы смеялись. По-настоящему, без напряжения. Я смотрел на нее, и мне казалось, что я вижу ее впервые. Не ту Розу, которая была женой моего брата, не ту, которая сидела на балконе с бокалом вина, не ту, которая исчезла на год. А новую. Ту, которая смеется над моими шутками, которая макает хлеб в оливковое масло и кормит чаек, хотя я говорю, что это вредно. Ту, которая смотрит на меня и не боится.
К вечеру мы вернулись к мастерской. Я проводил ее до двери.
— Завтра? — спросил я.
— Завтра, — сказала она. — Я подумаю над твоим проектом. Перепланировки.
— Это не проект. Это предлог, чтобы тебя видеть.
— Я знаю. — Она улыбнулась. — Но идея все равно хорошая.
— Тогда завтра я принесу正式的 планы. Настоящие. С размерами и расчетами.
— Ты всегда такой серьезный?
— Когда дело касается работы — да. Когда дело касается тебя… я не знаю, какой я. Я учусь.
Она смотрела на меня. В свете фонаря ее лицо было мягким, почти нереальным.
— Я тоже учусь, — сказала она. — Учись быть собой. Я буду ждать.
— Ты будешь ждать?
— Я сказала «приходи завтра», — напомнила она. — Это значит, я жду.
Она вошла в мастерскую, обернулась у порога.
— Спокойной ночи, Алексей.
— Спокойной ночи, Роза.
Дверь закрылась. Колокольчик звякнул. Я остался стоять на улице, глядя на свет в окнах, на ее силуэт, который двигался внутри. Она не смотрела на меня — она, наверное, убирала, выключала свет, готовилась к уходу. Но я стоял и смотрел, не в силах уйти.
Я нашел ее. Я сказал ей правду. Она не прогнала меня. Она сказала «жди».
Я ждал три года. Я искал ее год. Я могу подождать еще один день.
Я пошел к набережной. Море было черным, звезды — яркими, ветер — холодным. Но внутри меня было тепло. Тепло, которого не было так долго.
Я шел и улыбался. Потому что завтра я увижу ее снова. Потому что она сказала «жди». Потому что я наконец мог дышать.
Глава 7
Он сказал, что приедет за мной в семь.
Я переоделась шесть раз. Сначала надела платье — то самое, цвета мяты, которое напоминало о первой встрече. Потом сняла — слишком похоже на попытку вернуть прошлое. Потом надела джинсы и свитер — слишком буднично. Потом черные брюки и шелковую блузку — слишком официально. В конце концов я осталась в джинсах и тонком кашемировом свитере, который Катя подарила мне на прошлое восьмое марта. Свитер был мягким, нежно-розовым, почти телесного оттенка. Я смотрела на себя в зеркало и не узнавала. Не потому, что выглядела по-другому, а потому, что в моих глазах было что-то, чего я не видела уже очень давно. Ожидание.