Сегодня я проснулась от звонка курьера. Сегодня у меня на подоконнике стоит мимоза. Сегодня я получила сообщение от брата моего бывшего мужа, который искал меня целый год.
Мир, который я так тщательно строила заново, дал трещину. И в эту трещину просочился свет. Яркий, желтый, пушистый — как мимоза. Как надежда.
Я не хочу надежды.
Но я не могу заставить себя выбросить мимозу.
Я сижу на скамейке до тех пор, пока не начинаю мерзнуть. Солнце поднялось выше, но ветер с моря холодный, и он пробирается под куртку, под свитер, под кожу. Я встаю, иду обратно. По пути покупаю себе кофе в бумажном стаканчике и еще одну веточку мимозы — уже за свои деньги. Бабушка у метро продает, у нее их целая охапка, яркая, как маленькое солнце.
— Себе? — спрашивает бабушка, протягивая мне сдачу.
— Себе, — говорю я.
— Правильно, — кивает бабушка. — Себя тоже надо поздравлять. Сама себе цветы подарила — сама себя и уважаешь.
Я улыбаюсь. Впервые за сегодня.
Я возвращаюсь домой с двумя веточками мимозы — той, что прислали, и той, что купила сама. Я ставлю их в одну вазу, и они смотрятся как пара — две желтые пушистые ветки, переплетаясь, тянутся к солнцу.
Я смотрю на них и думаю о том, что сегодня восьмое марта. День, когда даже в самом сером городе появляются цветы. День, когда даже в самом закрытом сердце может появиться надежда.
Я не хочу надежды. Но она здесь.
Я достаю телефон, открываю сохраненный номер и пишу одно слово:
«Спасибо».
Отправляю.
И сразу же, не дав себе времени передумать, выключаю телефон и убираю его в ящик.
Я не буду ждать ответа. Я не буду проверять каждые пять минут. Я просто скажу «спасибо» и продолжу жить. Как жила. Одна. В своем маленьком мире, который я построила из обломков.
Но в вазе на подоконнике стоят две веточки мимозы. И одна из них — не от меня.
И я знаю, что за этой веточкой стоит человек, который искал меня целый год. Который нашел. Который, возможно, ждет ответа. Который, возможно, надеется.
Я не знаю, что будет дальше. Я не знаю, что он ответит. Я не знаю, хочу ли я знать.
Но сегодня, в это утро восьмого марта, я позволяю себе одну маленькую слабость: я не выкидываю его цветы. Я не стираю его номер. Я говорю «спасибо».
И этого достаточно.
На сегодня.
Я смотрю на мимозу, и мне кажется, что она светится. Желтый, теплый, живой свет разливается по подоконнику, по стене, по всей моей маленькой съемной квартире. И я чувствую, как что-то оттаивает внутри. Что-то, что было заморожено полтора года.
Я не знаю, хорошо это или плохо. Я не знаю, куда меня приведет этот свет.
Но сегодня, в это восьмое марта, я просто сижу на подоконнике, обхватив колени руками, и смотрю на мимозу.
И мне кажется — или это только кажется? — что я слышу, как за окном поет весна.
Глава 1
Февраль в нашем городе — это испытание на прочность.
Не потому, что холодно. Холодно я люблю, холод заставляет укутываться в шарфы, пить горячий шоколад, чувствовать, как пар изо рта растворяется в воздухе. Холод — честный. Он не обещает тепла, не обманывает, не заставляет надеяться.
Февраль здесь — серый. Не белый, как в настоящей зиме, и не голубой, как в ранней весне. Он какой-то выцветший, словно кто-то взял акварель, смешал все краски, добавил воды и вылил на небо. Море в феврале тяжелое, свинцовое, оно не плещется, а дышит — медленно, глубоко, как спящий зверь. Чайки сидят на причалах, нахохлившись, и не кричат, а только изредка перекликаются, будто спрашивают друг у друга: «Ну когда уже?».
Я родилась в конце февраля. И каждый год, когда наступает мой день рождения, я чувствую себя частью этого ожидания — серого, тягучего, бесконечного. Весна где-то рядом, но не наступает. И ты сидишь и ждешь, хотя уже разучился ждать.
Моя мастерская называется «Роза и ветка». Я придумала это название, когда переехала сюда, в этот приморский город, год с небольшим назад. У меня не было денег, не было плана, не было ничего, кроме чемодана одежды, коробки инструментов для флористики и фамилии, которая больше мне не принадлежала. Ковалевой я быть перестала, вернула девичью — Ветрова. Роза Ветрова. Звучит как выдумка, как имя для героини дешевого романа. Но это я. Это моя новая жизнь.
Мастерская маленькая, на первом этаже пятиэтажки, с окнами на северную сторону. Солнца здесь почти не бывает, но это даже хорошо — цветы дольше стоят. Я снимаю это помещение у тети Зины, той самой, у которой снимаю квартиру в соседнем доме. Тетя Зина — полноватая женщина лет шестидесяти с вечно обиженным выражением лица, которое моментально сменяется улыбкой, когда речь заходит о деньгах. Она пустила меня в свое помещение по знакомству, взяла недорогую аренду и первое время приходила каждый день проверять, не сбежала ли я. Потом привыкла. Теперь заходит только по пятницам, приносит пирожки и рассказывает о своих кошках.