Вряд ли отец хотя бы посмотрел мне в след. А если и посмотрел – то это уже не имеет значения.
Я ведь переживал, думая, что невольно, по тупости лишил родителей каких-либо эмоций, а оказалось всё в точности наоборот. Даже плакать не сильно-то хотелось, хотя раньше меня бы разрывало от потока эмоций. Я смотрел то на дом, то на ключ от общаги. Были очень странные ощущения, физически похожие на покалывания по всему телу, внутренне – смесь разных эмоций, там всё сложнее. Невзначай пришло полноценное осознание того, что я рос сиротой, и лишь какие-то взрослые соседи ходили вокруг меня; иногда, для галочки, спрашивали о моём самочувствии и трахались по ночам. А так, родителей у меня и не было. Даже само это слово, «родитель», стало для меня чем-то противным и непонятным.
***
Я сунул ключ в скважину и надавил на дверь, и тогда, когда одиноко развалившийся Люцифер бодро вскочил с кровати, слезинка упала, разбившись о мою руку. Я отбил тянущиеся ко мне руки, перевалив инициативу на себя, и обнял его сам. Его худые ладони, лежащие на моей спине, согревали сильнее плаща.
– Поговорил с родителями? – спросил Люцифер, в ответ услышав молчание. – Проходи…
Знакомство с Блинд. 211 год, до Новой эры
Голод оклемался, когда кулак хулигана по кличке Помидор прилетел ему в харю. Помидором его звали из-за крашеного в зелёный чуба, торчащего из его красной толстой башки. Когда Голод раскрывал опухшие глаза – если такая возможность вообще была, – то успевал увидеть тот же чешуйчатый кулак и вновь влетал внутрь живого круга, собравшегося в спортзале. Смерть стоял в кругу и грыз фаланги, наблюдая за происходящим. Вскоре Голод замертво упал у его ног, пытаясь что-то сказать. Он затыкался через каждый пророненный слог.
«И вот это мечтает стать учителем?» – мысленно спросил себя Голод, умиротворённо положив голову на пол так, будто весь этот ужас позади.
– Всё равно не буду ботинки целовать, – прохрипел Голод.
– Ну, нет, так просто ты за «каблука» не отмажешься! – Быку хватило одной подачи голоса, чтобы толпа расступилась перед ним. – Ща ответишь за свои слова!
Бык, подойдя вплотную к Голоду, плюнул ему на рубашку и потянул за галстук. Голод неуважительно завалил голову назад, не дав ни единого намёка на страх.
– Бык, не трогай его! – крикнула в толпе девушка, перед которой тут же покраснел Смерть.
– Ну, давай, подсос, – Голод выпрямил голову и улыбнулся, – послушайся её.
Разозлившись, Бык пнул Голода несколько раз, даже не чувствуя, как Смерть пытается остановить его, а после, прекратив избиение, фыркнул и отправился к ней.
– Что ты опять устроил? – возмутилась она, убирая огромную руку Быка со своих хрупких плеч.
– Завались, Блинд! – забасил хулиган.
Так Смерть хотя бы узнал имя девушки – Блинд.
Все разошлись быстро, а Смерть остался с Голодом, валяющимся на деревянном полу спортзала и, словно подавившаяся кошка, сплёвывавшим кровь. Звонок на урок, тем временем, давно прозвенел, спортзал сегодня не работал, двух друзей насильно заставили войти в боевой круг, называемый Колизеем. Смерть подложил свой портфель Голоду под висок, затем, растянув рукава, протёр кровь с его рта.
– Голод-Голод… – сказал Смерть. – Смелый ты, но глупый.
– Какой есть, – усмехнувшись, признался Голод, понимая, что Смерть говорит это не со зла. – Слушай, а достань-ка сигаретку.
– Ты дурак? – а вот это уже звучало довольно грубо.
– Я всегда мечтал пафосно закурить после тяжёлого боя, – раздутые глаза Голода, вываливающие слёзы, выглядели счастливыми.
«Нашёл, чему радоваться…» – подумал Смерть и потянулся к портфелю. Сигареты Голода он специально держал у себя, чтобы позлить отца. Вскоре он откопал пачку, с недоверием посмотрев на неё.
– Но она же смятая, – сказал Смерть.
– Так даже круче, – Голод взял долгожданную пачку и открыл её. – Будешь?
– Да не курю я!
– Ещё начнёшь, святоша, – он сунул между зубов скомканную сигарету, из которой едва не вываливался табак. – Твою мать! Зажигалки-то нет! А хотя… так даже круче, – и положил голову на пол, прогнув под собой хлипкую деревяшку.
Голод недолго вдыхал смешанный с запахом пота воздух, симулируя курение.
«Хм, а таким способом и бросить можно, – подумал он, перебив мысль желанием почувствовать горький табачный вкус. – А хотя зачем оно надо?»