Он сглотнул комок в горле, его кадык болезненно дернулся.
«Я… я буду говорить…» — его голос был хриплым, надломленным, совершенно не похожим на тот бархатный, уверенный баритон, что вещал с экранов на протяжении тридцати лет.
«Я, министр внутренних дел Великой Империи… добровольно и полностью… признаю свою вину. Тридцать лет назад… мы… я и группа высокопоставленных заговорщиков… втайне от Императора и всего народа… организовали, спланировали и провели операцию „Чистка“ по полному и тотальному уничтожению Ордена Ассасинов…»
Он сделал паузу, пытаясь собраться с духом. В зале, да и, наверное, по всей Империи, воцарилась мертвая, звенящая тишина. Солдаты у входа замерли, опустив оружие, слушая. Вся многомиллиардная Империя затаила дыхание у экранов.
«Они… их моральный кодекс, их принципы служения балансу… они были единственной реальной угрозой для нового порядка, который мы хотели построить… порядок абсолютной силы, тотального контроля и беспрекословного подчинения… Они могли бы помешать…»
Он закашлялся, судорожно глотая воздух, а потом продолжил, уже почти машинально, выплескивая наружу весь гной, копившийся десятилетиями.
«А на прошлой неделе… на тайном совете в моем загородном поместье… мы… планировали устранить и самого Императора… Александра III…и захватить власть… установить регентский совет под моим… под нашим контролем… Я… я признаю свою вину полностью. Прошу… прошу только честного и открытого суда…»
И понеслось. Это был не просто поток откровений, это был селевой поток, сметающий все на своем пути. Он называл имена, фамилии, титулы! Даты, места тайных встреч, коды переговоров, номера секретных счетов в банках нейтральных систем, суммы переведенных средств, места захоронений жертв той давней резни, имена палачей, которые до сих пор занимали высокие посты! Альфред в наших имплантах лихорадочно фиксировал все, его голос был слышен как одобряющее бормотание:
«Да, да, все записывается, все шифруется и рассылается по всем основным и альтернативным информационным каналам — во все новостные агентства, прямиком в кабинеты судей Верховного Суда, в палаты Парламента, в казармы столичного гарнизона!»
Когда он наконец закончил, выдохшись и обмякнув, в оранжерее воцарилась оглушительная, давящая тишина. Было слышно, как капает вода с разорванного шланга и шипит остывающий металл. Даже солдаты не решались пошевелиться, переваривая услышанное. Он был пустой оболочкой, безвольной, опустошенной, морально выпотрошенной.
«Спасибо. Хоть в конце жизни ты не опозорил себя окончательно», — прошептал я ему на ухо без тени сарказма и со всего размаха, с тихим свистом, ударил тяжелой рукояткой своего клинка ему по виску. Его глаза закатились, показав белки, и он без сознания рухнул на пол, в грязь из земли, воды и лепестков дорогих орхидей.
Я медленно поднял руки вверх. Алина, ее грудь вздымалась от учащенного дыхания, мгновенно последовала моему примеру.
«Оружие на пол! Мы сдаемся! Мы не ваши враги! Мы те, кто только что спас этого ублюдка от самого себя и спас Империю!» — крикнул я в сторону штурмовиков, мой голос прозвучал громко и четко, режущим клинком сквозь гнетущую тишину.
Те, ошеломленные, потрясенные услышанным, медленно, почти нехотя опустили стволы. Их командир, человек с волевым, обветренным лицом и нашивкой Императорской Гвардии на плече, сделал шаг вперед. Его глаза были суровы, но в них уже не было ненависти.
«Кто вы такие?» — его вопрос повис в воздухе.
«Те, кто только что в прямом эфире предотвратил государственный переворот и спас жизнь вашему Императору», — спокойно, без тени высокомерия ответил я.
«А теперь ваша очередь делать свою работу. Обезвредить этого человека и обеспечить его доставку для следствия».
Гвардейцы скрутили всех — и нас, и еще живых охранников министра, и его самого. Но обращались с нами уже не как с опасными преступниками, а с… странными, но почетными союзниками. Через час, после сверки наших показаний с тем, что творилось в эфире, и после получения приказа с самого верха, наручники с нас сняли. К нам подошел тот самый командир и уже вежливо, почти почтительно пригласил в сверкающий, черный как смоль, бронированный лимузин с золотыми императорскими гербами на дверях.
Дворец Императора поражал не кричащей роскошью, а сдержанной, древней мощью. Это была не позолота и хрусталь, а полированный гранит, темная сталь, дуб панелей и древние, истрепанные временем боевые знамена, висящие на стенах. Нас провели через бесконечную анфиладу залов, где каждый гвардеец в сияющих латах стоял недвижимо, как статуя из прошлого, и наконец ввели в колоссальный, подавляющий своими размерами тронный зал.