Здесь, в Кале, тоска по родителям навалилась с новой силой. В Лондоне они жили на шумной Карнаби-стрит, и спальня Гермионы была на втором этаже. В окно в непогоду стучались и царапались ветки яблони, что росла рядом. Когда Гермиона была маленькой, а ветер на улице завывал, точно голодный вервольф в полнолуние, становилось жутко, и однажды она привязала к сучьям маленький фонарик. С тех пор страх отступил: в чернильной мгле за окном всегда покачивался кусочек света, как луч надежды на то, что тьма не вечна и добро побеждает. А почему ни разу не пришлось менять батарейки, девочка поняла, когда получила письмо из Хогвартса: она сама заряжала фонарик своим внутренним светом и теплом. Но теперь тепла взять неоткуда, и сердце сжималось от боли и пустоты. И понимание того, что Люциус, даже сам того не осознавая, согревал её своей заботой и вниманием, мучило ещё больше. Ведь он погиб, его не вернуть. Некому больше зажечь фонарик за окном, чтобы разогнать тьму.
Днём она ещё пыталась отвлечься, и в этом успешно помогала Нарцисса. На смотровой площадке маяка они любовались на великолепную панораму Кале с изумрудной линией моря и белыми китами яхт и торговых кораблей.
— Что тебе не даёт покоя, Гермиона? — вдруг спросила женщина.
Девушка нахмурилась, ударив кулаком по каменному парапету.
— Наша прогулка по Косой Аллее, конечно! Почему они так оскорбляли меня? Я просто не верю в то, что профессор Снейп мог что-то рассказать Гарри обо мне и… вашем муже, а Гарри — кому-то ещё… Боже…
Нарцисса усмехнулась.
— Весело же вы проводили время в его кабинете, если тебя это до сих пор так смущает! Но я тоже не поставила бы и сикля на то, что Снейп так болтлив. Да и зачем это ему? Кого же ты подозреваешь?
— Там… тогда, у Стоунхенджа… — начала Гермиона и замолчала.
— Расскажи! — потребовала женщина.
Гермиона нехотя рассказала о том, что случилось после того, как она спряталась на груди Люциуса.
— Значит, кто-то из Ордена Феникса пустил эту сплетню, — хладнокровно подытожила Нарцисса. — Кто-то из них не любит тебя, Гермиона. Или за что-то сильно обижен.
— Это не может быть Гарри! — она замотала головой.
— Тогда Уизли? Твой друг Уизли? Ведь это он сбросил мантию и выдал себя, он раскрыл Орден, когда ты повисла на шее у моего мужа!
— Рон… — начала Гермиона и невольно заалела от непрошеного воспоминания о Люциусе, — он не такой. Он бы не смог… Разве что его неправильно поняли, когда он кому-то рассказал об этом…
Нарцисса закатила глаза.
На следующий же день Гермиона написала Рону возмущённое письмо о том, как их встретили в Косой Аллее. Ответа не было, но девушка знала, что в этом нет вины Цезаря, ведь филин вернулся и мирно спал на чердаке, затянув глаза плёнкой. Во втором письме она спросила Рона напрямик о причине такого отношения к ней. Но распечатав конверт, Гермиона поняла, что письмо от Джинни.
«Гермиона, здравствуй!
Ты должна понять Рона. Увидев у Стоунхенджа, как вы обнимаетесь со старшим Малфоем, он потом три дня не выходил из своей комнаты. Мы все видели, как ему плохо. Рон не ел, не спал. А однажды, после победы, пропал. Джордж нашёл его в пабе «Хмельной Лепрекон» на Косой Аллее. Рон там здорово набрался. Там он, наверное, кому-нибудь и рассказал, что его девушка теперь на стороне Пожирателей.
И потом, Гермиона, Рон молчит об этом, но Гарри рассказал мне, как Драко Малфой обнимал тебя, когда погиб его отец, а…»
Гермиона закричала от злости. Она выхватила палочку и направила на злосчастный пергамент:
— Инсендио!
Видя, как чёрные клочья кружат по комнате, Гермиона почувствовала, что обида и ярость только разрастаются до невероятных размеров. Боль от двойного предательства пульсировала внутри, как ядовитое облако, которое грозило вот-вот лопнуть. Девушка бросилась вниз по лестнице и выскочила за дверь.
Лу уже восстановил ступени и дорожку из плитняка, и Гермиона нацелилась на неё. Голос волшебницы разносился над склоном криком раненой птицы.
— Инсендио! Инсендио! Инсендио!
Булыжники плавились от высокой температуры извергаемого пламени, и над чёрной замёрзшей землёй нависали серые потёки, будто и камни плакали вместе с ней.
— Тихо, тихо.
Гермиона пришла в себя от мелодичного женского голоса. Нарцисса набросила ей на плечи толстый плед, тепло дыша в ухо.
— Теперь ты знаешь, что я чувствовала, когда Люциус изменял мне с тобой…
* * *
По средам и субботам, укрытые чарами, они гуляли в самом сердце города — на Оружейной площади, где по традиции устраивались шумные ярмарки. Бродили у городской цитадели на проспекте Роже Салангро, где, по рассказам миссис Малфой, когда-то высился старинный замок колдуна Гийома Красного Глаза. На Площади Неизвестного солдата наткнулись на элегантное здание мэрии в стиле фламандского ренессанса с громадной башней-беффруа, напомнившей своей высотой великанов при осаде Хогвартса. А прямо у дверей склонились персонажи скульптуры самого Родена — «Граждане Кале», почти как магглы на уродливом монументе в Атриуме Министерства Магии во время правления Волдеморта.
Они останавливались, чтобы перекусить печёными крабами или угрями в «Histoire ancienne», а в ресторане «Лондонский мост» ели итальянскую пасту и вкуснейшие пироги.
И Гермиона вздрагивала всякий раз, когда казалось, что в толпе мелькнул прохожий с длинными белыми волосами. Сердце болезненно сжималось от глупой надежды.
Больше всего она полюбила прогулки на пляже, за рыбацким городком Курган, у старого форта Рисбен. Здесь пахло отголосками средневековых сражений, и сами камни хранили память о боевых кличах, победных криках и стонах раненых.
Гермиона стояла на берегу, закрыв глаза, и слушала. Ветер в дюнах пел свои дикие песни, будто пастух играл на сиплой свирели, и рвал полы длинного пальто, открывая ноги в тёплых сапогах. Лазурные волны рокотали, набрасываясь на серый песок, и отбегали обратно, ворча и отплёвываясь белой пеной.
Море манило в холодную глубину цвета глаз погибшего колдуна.
Оно призывно шептало искушающим голосом:
— Минни, малышка…
И с каждой ночью становилось всё хуже и хуже.
Гермиона просыпалась оттого, что сжимала в объятьях стёганое одеяло, совсем как в Англии, после того, как провела первую ночь в постели с Люциусом.
А потом начались кошмары.
Поначалу снилось, как Люциус обнимает её, крепко прижимает к себе и шепчет: «Минни, малышка…». И это неповторимое ощущение надёжности в его сильных руках не возмущает, а успокаивает. Дарит эйфорию и… счастье. Пахнет не «Латакией», а старым добрым «Кэвендишем» и шиповником от длинных белых волос. Он раскрывает её губы ласковым, но настойчивым поцелуем, и от восхитительных ощущений подкашиваются ноги.
И вдруг откуда ни возьмись вспыхивает неукротимое пламя и охватывает Люциуса с ног до головы.
Он так страшно кричал в этих снах… Лицо искажалось от дикой боли, исчезая в огне, и вместо него оставался чёрный череп с пустыми глазницами.
Гермиона просыпалась с воплем ужаса, на щеках всё ещё чувствовался смертельный жар, а в комнате витал отвратительный запах жжёной плоти. Она задыхалась от горя и страха.
Вжимаясь в подушку, девушка всхлипывала:
— Люциус… Люциус… Люциус…
И горькие слёзы впитывались в тонкий хлопок наволочки.
Она вскакивала, подбегала к раковине, чтобы умыться, и поднимала взгляд к зеркалу. И оттуда смотрела не Гермиона — Минни.
В одно такое утро она проснулась оттого, что её кто-то тормошил.
— Проснись! Проснись! Хватит орать!
Гермиона распахнула глаза. Над ней склонилась Нарцисса в своём малиновом пеньюаре. Так низко, что девушку снова окутал терпкий аромат тубероз, а по щеке скользнул золотистый локон.
— Не можешь смириться с его смертью? — выдохнула женщина. — Теперь ты можешь представить, каково мне без моей сестры?