— В Хогвартсе сейчас каникулы, и я позволила себе пару недель отдохнуть от ремонта, — подмигнула профессор трансфигурации. — Послезавтра вернусь и продолжу восстановление. Вовремя же Люциус Малфой перевёл деньги: мы ещё не все классы восстановили, а трибуны на поле для квиддича так и лежат сгоревшие!
При упоминании о Малфое Гермиона залпом выпила чай и принялась выспрашивать об остальных преподавателях.
— Слизнорт ищет себе замену, последняя битва сильно подкосила его. Флитвик решил освоить курс боевой магии… Ох, Гермиона, я мечтала зазвать тебя преподавать трансфигурацию. Ты ведь одна из самых талантливых учениц! Помнишь, у тебя получалось почти любое заклинание? А мистер Уизли и мистер Поттер пыхтели, как два чайника… Я думала, ты уйдёшь работать в Министерство, когда закончится война. С твоими способностями, Гермиона… ты всегда делала мир лучше.
— И вы тоже, профессор!
— Я бы предложила тебе капельку рома или виски, — улыбнулась волшебница, — для настроения. Но вижу, ты в положении, верно?
Гермиона вздохнула и положила ладонь на круглый живот под белой тканью свободного платья. Она вдруг вспомнила о самом унизительном упражнении доктора Фоссета, которое заключалось в том, чтобы полчаса в день смотреть в зеркало на своё обнажённое отражение. Девушка никогда не выдерживала больше пяти минут, потому что возненавидела своё тело. Ей казалось, будь она уродливее, Драко её никогда бы не изнасиловал.
Минерва внимательно посмотрела на неё и вдруг, словно угадав её мысли, сказала:
— Знаешь, иногда даже с самыми замечательными людьми случаются несчастья. Но от этого мы не становимся хуже, поверь мне. Если тебе понадобится помощь, любая — обращайся ко мне!
— Спасибо, профессор!
* * *
Люциус вышел из камина, отряхивая золу с рукавов пиджака.
— Добрый вечер, дорогая! Как ты?
— Чудесно, милый! — отозвалась Гермиона. — Как прошёл день?
— Более-менее, — Люциус опустился в кресло, вытягивая длинные ноги к огню. — В Министерстве скандал по поводу взяток, зелье Лонгботтома прошло испытания и запатентовано, «Ежедневный пророк» в лице Скитер собирает пожертвования на памятник Снейпу.
— Какой ужас! — невольно рассмеялась Гермиона. — Надеюсь, ты внёс свой вклад?
Люциус только поднял бровь и хмыкнул, показывая своё отношение к этим сборам. Лицо его оставалось невозмутимым, но в душе всё ликовало: ведь любимая так редко улыбалась. Он достал из кармана пиджака чехол и принялся набивать свой бриар тёмной «Вирджинией».
Гермиона не удержалась от закономерного вопроса:
— Профессор Снейп был очень зол, когда узнал?
— О, — Люциус выдохнул терпкий дым и взмахнул палочкой, приоткрывая окно. — «Зол» — не то слово, которым можно описать его состояние! Он так бранился и скрежетал зубами, что мне казалось, портрет воспламенится от гнева.
— Я представляю, — она снова хихикнула.
Люциус долго не отваживался курить при ней, заботясь о ребёнке, но Гермиона однажды с раздражением заметила:
— Перестань, дорогой! Я же вижу, как ты теребишь край кармана! Закури уже, если тебе так хочется! В конце концов твой табак вкусно пахнет, исключая «Латакию», конечно. Я же прекрасно знаю, что "Латакию" ты куришь, когда нервничаешь. И смол в трубочном табаке так мало, что вряд ли он может хоть как-то навредить ребёнку!
— Что у нас на ужин, дорогая? — спросил Люциус, заправляя за ухо белую прядь.
— Тушёная брокколи, милый! — в тон ему отозвалась Гермиона.
— Я так и думал! — ворчливо отозвался он, расстёгивая пиджак. — Потому и поужинал в поместье!
Девушка довольно усмехнулась. У неё всегда поднималось настроение, когда удавалось подшутить над Люциусом. Она знала, что он ей подыгрывает, но от этого игра не становилась хуже.
Гермиона левитировала на стол две тарелки со стейком и картошкой. Затем приборы и чайник, источающий медовый аромат свежезаваренного янтарного напитка.
— Ну раз ты предпочитаешь стряпню эльфов, мне достанется две порции!
Она деловито повязала себе салфетку и принялась за стейк. Люциус втянул носом чудесный аромат запечённого в сливочном соусе мяса и принялся торопливо выбивать трубку, чтобы присоединиться к Гермионе, пока свинина не остыла. Ведь он солгал о том, что ужинал дома.
Глава 17
Гермиона, Гарри и Джинни иногда устраивали пикники на левом берегу озера Лох-Несс, поросшем вереском, и строили планы на будущее. После памятного разговора с Роном и постыдного побега с Гриммо совы приносили в охотничий домик письмо за письмом, пока Гермиона наконец не ответила и сама открыла камин. Гарри, Джинни и Рон показались в пламени, но впустила девушка только первых.
— Это я во всём виноват, — каялся Гарри. — Я должен был всё рассказать сразу. И не смог.
— Прости меня, Гермиона! — просила Джинни. — Я ничего не знала. Я такая глупая!
И она простила их. Но не Рона с его поспешностью и эгоизмом. Теперь и он знал все тайны, и Гермионе почему-то казалось правильным оставить его с этим знанием и чувством вины наедине, будто Рон символизировал все мужские недостатки разом.
И сидя на берегу старого озера, где когда-то обитал сонный дракон, Гермиона часто ломала голову, что же будет, когда ребёнок подрастёт. Ведь невозможно всю жизнь жить на деньги Малфоя, а малыш потребует дополнительных расходов. Вот Джинни, к примеру, предложили место ловца в «Холихедских гарпиях», но она отложила работу по понятным причинам. А куда податься ей самой? Не в Министерство же идти на шестом месяце беременности… И как назло, все вакансии, которые предлагались в «Ежедневном Пророке» ограничивались уборщицами и официантками, а если снимать жильё на свои деньги и нанимать няню, такой зарплаты ни на что не хватит.
И тогда Гермиона решила действовать постепенно. Лу и Юна вернулись с Люциусом из Франции в отличие от Чайны, которая сильно привязалась к Нарциссе и не пожелала покинуть любимую хозяйку. И домовики иногда появлялись в охотничьем домике: старый эконом чистил дымоход, маленькая Юна убиралась и готовила. И вот у неё-то Гермиона и выведывала хитрые эльфийские рецепты, которые аккуратно записывала в толстый кожаный блокнот.
Из раздумий её вырвала Джинни.
— Ты помнишь, что приглашена на нашу свадьбу? — спросила она, надвигая шляпу пониже: солнце стояло в зените.
Шаловливый ветерок колыхал кудрявую поросль клевера, а по озеру, скованному скалами, бежала лёгкая рябь.
— Конечно!
Гермиона растянулась рядом на клетчатом пледе. Она смотрела на ласточек в синем небе, пожевывала стебелёк пырея и прислушивалась к ощущениям внутри. Когда она впервые почувствовала лёгкие толчки в животе, то не смогла сдержать радости: малыш здесь, с ней! Её ребёнок рядом! Она больше не одна! И поймала себя на том, что испытывает неожиданную благодарность и тепло к его отцу.
— Как вы думаете, кто у вас родится? — хитро прищурилась молодая женщина.
— Девочка! — сказал Гарри.
— Мальчик! — возразила Джинни.
Гермиона засмеялась, поглаживая живот: изнутри толкали маленькие ножки.
* * *
Тем временем, арт-терапия, обещавшая, по словам доктора Фоссета, «позитивные сдвиги», катилась книзлам под хвост. Потому что единственным моментом, когда Гермиона чувствовала себя защищённо и спокойно, был тот, когда она плакала на груди Люциуса на пароме, а он крепко прижимал её к себе. И как это ни парадоксально, но в его объятьях было действительно хорошо и уютно. Ей остро не хватало простого человеческого тепла. Любви.
Даже отчётливо понимая это, молодая женщина сжимала зубы, сжигала очередной изрисованный лист и упрямо садилась медитировать под музыку Вивальди.
«Любви! От Люциуса Малфоя! Да скорее Мерлин восстанет из могилы!»
Шёл седьмой месяц, но Гермиона так и не могла вытащить наружу «свой самый страшный страх и тем самым победить его», говоря языком доктора Фоссета. Обгорелые эскизы копились в корзине, танцы давали лишь ненадолго забыться, но в так называемую «зону доверия» по-прежнему страшно было кого-то впускать.