Что могло привести его сюда? Только ужасная весть заставляет неторопливого анакта Миконоса — острова, столь удаленного от Пароса и Крита — срываться с места и самому разыскивать своего брата. Сердце мое сжалось от недобрых предчувствий. Война? Но в таком случае Радамант послал бы гонца. Какое-то откровение, ниспосланное богами? Они нередко удостаивали брата своими советами и предупреждениями. Тайна, которую не доверишь вестнику?
Взглянув на его насупленное, мрачно-отрешенное лицо, я велел подозвать брата. Хрисей, сын мой, поспешил к нему, и, склонившись почтительно перед дядей, заговорил, сдерживая раскаты трубного голоса. Радамант начал было отказываться, но вскоре уступил и, грузно переваливаясь, прошел через двор ко мне.
— Приветствую тебя, мой брат, мудростью подобный Афине Палладе! Видно, столь недобрые новости привез ты, что не осмелился доверить их гонцу. И сердце мое трепещет от тревоги. Я не в силах ждать окончания жертвоприношения. Скажи же сейчас, что бы ни хранил ты в своей груди!
— Ты прав, о, мой богоравный брат, — ответил тот печально. — И все ж, не хочу говорить о горе сейчас, когда ты славишь богов.
— Хорошая весть может подождать, — нетерпеливо отрезал я. — Дурная от этого слаще не станет. Не терзай мою печень ожиданием! Ты знаешь, сколь я нетерпелив.
— Да, это так, — произнес Радамант, опуская глаза. И снова замолчал.
Пресветлый Аполлон не наделил меня даром пророчества, но, видя лица людей, то, как они приступают к разговору, я могу предугадать их слова. О каком несчастье прямодушный Радамант не посмел бы мне сказать сразу, а мучительно подбирал слова? Ему ли не знать, сколь стоек я перед лицом бед! Но он ведает, что для меня страшнее нового Катаклизма и грядущей войны.
— Андрогей? — страшась услышать подтверждение, прошептал я. — Андрогей?! С ним что-то случилось?
— Да, — глухо уронил Радамант, — он убит.
Хорошо помню: перехватило дыхание. Воздух застрял в груди, сжался в обжигающе-горячий комок, стал поперек горла, навалился на сердце. Музыканты и певцы, почуяв недоброе, один за другим смолкли, и взоры всех присутствующих медленно обратились ко мне. В них были испуг и предельное изумление. И я понял, что должен оставаться царем до конца, даже если сердце не выдержит боли. Стиснул зубы. Сорвал венок. Бросил его на землю. И в наступившей тишине глухо произнес:
— Не должно смертным прерывать жертвоприношение богам, что бы ни случилось. Но скорбь моя так велика, что музыка разорвет мне сердце. Да не прогневаются богини, если я принесу им жертвы в тишине.
Басилевс Эвримедонт поспешно сорвал свой венок, и все прочие последовали его примеру. Потом он подвел ко мне новую телку. Я осыпал ее зерном и окропил вином. Ударил по лбу топором с такой силой, что мозги несчастной жертвы разлетелись в разные стороны.
Мне хватило сил довести жертвоприношение до конца. Едва я вылил на уголья последний кубок вина, Пария, до сей поры стоявшая в стороне, метнулась ко мне. Но я вскинул руку:
— Слушайте, жители Пароса, и вы, славные воины Кносса! Великое горе обрушилось на мои плечи. Сын мой, прекрасный, молодой, подобный пресветлому Аполлону, нравом кроткий, словно сама милосердная Гестия наставляла его на путях жизни… мой Андрогей, — я боялся, что заплачу, но комок, стоявший в горле, уже скатился в грудь и, должно быть, сжег там источник, рождающий слезы. Глаза мои были сухи, и голос не дрожал. — Мой возлюбленный сын убит.
Возгласы, раздавшиеся в толпе — крики горя, возмущения и крайнего изумления — слились для меня в единый гул. Я сжал кулак, приказывая замолчать.
— Мне покуда не ведомо, кто свершил это злодеяние, но пусть эринии не дадут преступнику сомкнуть глаз на ложе, и да не знает он покоя ни при жизни, ни в мрачном Аиде. Ступайте.
И я, не дожидаясь, когда люди начнут расходиться, зашагал прочь, мимо Парии, к Радаманту.
— Пойдем, мой брат, и открой мне без утайки все, что ведомо тебе о страшном злодействе. Кто совершил его?
Радамант склонил тяжелую голову и направился следом. Пария, поняв, что я хочу переговорить с ним наедине, поотстала. Мы уже покидали святилище, когда вслед нам, запоздало, разрывая всеобщее молчание, раздался протяжный, надрывный вопль, подобный тем, с которыми женщины провожают по весне в Аид юного бога. Его подхватили другие голоса, он ширился, затоплял жертвенный двор и, словно волны Катаклизма, взмывал в небо, застилая солнце. Мне захотелось зажать уши, чтобы не слышать его, но я выдержал. Шел, храня на лице непроницаемо-бесстрастную маску, ставшую для меня привычной.
Сопровождаемые испуганно-изумленными взглядами слуг, что готовили столы для пиршества, мы миновали обширный мегарон, по широкой лестнице поднялись на второй этаж и вошли в покои, убранные к моему приезду.
Ожидавшая меня в покоях рабыня шагнула было навстречу, кланяясь:
— О, божественный господин мой, вода для омове… — и замерла на полуслове, уставившись на меня с тем же нескрываемым страхом и изумлением. Ох уж эти взгляды людей! Сочувствующие, скорбные, притворно-понимающие — у тех кто знает, и еще более невыносимые, непонимающе-испуганные у тех, кто пока в неведении. Силы мои были на исходе, и я страшился, что не выдержу до конца, зареву, как раненный зверь.
— Что удивительного ты нашла в моем облике, верная Поликаста? — стараясь говорить как можно мягче, произнес я. Рабыня оторопело молчала.
— Ты поседел за то время, пока совершал жертвоприношение, брат, — тихо ответил за нее Радамант. Я растерянно перекинул на грудь прядь волос. Она и правда была белой, словно расплавленное серебро.
Не веря, я подошел к столику, на котором стояли краски и притирания, взял зеркало. С полированного диска на меня глянуло чужое лицо, перекошенное гримасой плохо скрываемой боли. Где-то я уже видел его — темное, почти черное, как у нубийца, с белыми, прилипшими ко лбу прядями волос и остановившимся, наполненным мукой взглядом. Ах, да, такой была перед смертью мать… На мгновение мне подумалось, что это сама богоравная Европа глядит на меня через отверстие, ведущее в Аид. Я коснулся рукой полированного диска — пальцы встретили теплую, гладкую поверхность металла, потом — своего лица. Отражение повторило мое движение. Нет, мне показалось… Я не встретился c собственной матерью, умершей многие годы тому назад. Тяжело опустился в кресло, заботливо пододвинутое Радамантом… Брат аккуратно вынул из моих сведенных судорогой пальцев зеркало… велел рабыне подать мне напиться и омовение. Холодная вода помогла мне прийти в чувство.
— Благодарю тебя, добрая Поликаста, — мне, наконец, удалось говорить слова с мягкостью, подобающей в обращении с теми, кто ниже тебя по рождению или по доле. — Ты можешь идти, я доволен твоей заботой.
Она растерянно перевела взгляд с меня на неубранную пузатую гидрию и тазик с грязной водой.
— Потом, сейчас же оставь меня и моего мудрого брата одних.
Девушка испуганно поклонилась мне и вышла бочком, словно краб, боясь отвести от меня взгляд. Радамант, встревожено следивший за мной, пробормотал, не глядя на меня:
— Не позвать ли лекаря? Лицо твое бледно, будто у мертвеца.
Я покачал головой. Потер ладонью грудь. Словно уголь застрял в ней. Горящий уголь. Жжет, мешает дышать, давит на сердце.
— От горя умирают мгновенно. Или не умирают. Я пережил твою весть.
С трудом сглотнул и, собравшись с силами, спросил:
— Как он погиб?
— Его убили, — повторил Радамант. Помолчал, обдумывая, как сказать. — Убили в горах под Фивами. Вместе с телохранителями. Их трупы нашли пастухи…
— Кто мог это сделать? — прохрипел я. — Тебе что-нибудь известно?
— Немногое, брат мой. За то время, пока весть достигла Миконоса, она обросла небылицами. И я не уверен, что до конца смог отвеять полову домыслов, догадок, лжи и оправданий от зерна истины. Но подданные фиванского царя Эдипа, что привезли ларнаксы с телами убитых, и те критяне, что не сопровождали Андрогея, и потому остались живы, рассказали мне немало.
Я только сейчас заметил, что Радамант все еще стоит, нависая надо мной всем своим массивным телом, поморщился и раздраженно махнул рукой: