Главк довольно кивнул. С двоюродными братьями он ладил много лучше, чем с родными.
— Что же, отец. Я весь во внимании. Скажи мне, что ждет нас?
И, немного помолчав, все же решился спросить:
— Мне говорили, многие земли отпали от тебя?
— Да, это так, — произнес я равнодушно. — Такое часто бывает, когда держава непомерно велика.
Главк с сомнением покачал головой:
— Я слышал об этом, но не верил. Мне казалось, воспитав в Лабиринте почти всех царей окрестных держав, ты всех соберешь под своей рукой. Не зря недоброжелатели зовут тебя критским пауком.
— Паук стал стар, — мрачно хмыкнул я, — моя паутина рвется. Да и в лучшие годы, вспомни, разве я был всегда доволен плодом трудов своих? Не всегда мне удавалось воспитать сына или внука врага преданным другом, как Амфимеда с Кимвола.
— А, отважный Амфимед! — радостно воскликнул Главк. — Он, должно быть, грызет край щита в ожидании войны!
— Да, он ждет не дождется, когда отплатит врагам за вдовство своей сестры.
— Он умрет за честь своего рода и за твою похвалу, — одобрительно заметил Главк. — Достойный муж! Среди тех, кто были твоими клейтосами, этот — лучший. Настоящий воин. А ведь его прадед, благородный Эпит, еще в первые годы, когда Киклады заселялись после Катаклизма, восстал против тебя. И, если ты помнишь, я был сильно удивлен, что ты не снял с него головы, а напротив, оставил царем, принудив только платить тебе дань.
— И взяв в заложники его сына, Главк, — уточнил я. — Взяв в заложники его сына! Это было главное. Он уже не смел кусаться!
— Но мертвый волк точно не укусит, а связанный — еще как!
Я рассмеялся и произнес наставительно:
— Ты стал царем, и тебе сейчас важно научиться видеть не только тот плод трудов своих, что ты сорвешь сегодня, но и те, что будут через десятилетия. Благородный Эпит был хорошим врагом: прямодушным и бесхитростным. С такими куда проще, чем с теми, что норовят напасть исподтишка. Потому я и сохранил Эпиту власть.
— Но не только, отец, — хитро заметил Главк. — По-моему, в сердце твоем Эпит вызвал немалое восхищение, и ты жаждал добиться его дружбы.
Я опустил ресницы, соглашаясь:
— Ты хорошо понимаешь движения моей души, Главк. Да, я восхищаюсь такими людьми и желаю добиться их приязни. Но ведь ты не станешь теперь спорить, что стоило сохранить жизнь строптивцу Эпиту — хотя бы для того, чтобы через полсотни лет обрести такого друга и союзника, как Амфимед. Убей я Эпита, мне не удалось бы внушить его сыну Ликию даже ту малую долю почтения к моей мудрости и справедливости, которую этот волчонок питал ко мне. А не признавай Ликий моей мудрости, справедливости и милосердия, разве бы воспитал он своего сына Лаеркея в мысли, что власть Кносса над Кимволом не есть зло? Разве бы он отдал свою дочь в жены Андрогею? А считай Лаеркей меня врагом, смог бы я вызвать такое восхищение у Амфимеда, который, сам знаешь, не смел думать иначе, чем отец?
— О, мой мудрый и богоравный отец! — воскликнул Главк, — Теперь я понимаю, почему тиррены, которых я хотел бы подчинить своей власти, сказали мне: "Мы не назовем тебя нашим царем, поскольку боги не дали тебе мудрости твоего отца Миноса!". Хорошо, если я пойму, что сулит мне завтрашний день. Но заглянуть на столько лет вперед!!!
Я развел руками:
— Я тоже не знаю, какой будет вкус у плодов, которые я соберу с того или иного побега. Но всегда, когда я решительной рукой выпалываю неугодный мне злак, я думаю: а не выйдет ли моя решительность бедой для меня или моих детей? Вот и с этой войной…
Я старался говорить равнодушно, но, видимо, томившая меня грусть прорвалась во взгляде или в улыбке. Главк нахмурился:
— Если бы я шел в бой с такими мыслями, мой венценосный отец, то вряд ли выиграл бы хоть одно сражение. Может быть, царю и стоит разглядывать своих подданных и врагов, словно драгоценный кубок, поворачивая его в пальцах так и сяк, но воину сомнения вредят. Прости, отец, ты что-то хотел сказать об этой войне, а я непочтительно прервал тебя.
Я улыбнулся:
— Эта война? У нее не будет сладких плодов, Главк. Она может закончиться победой, но уже дети покоренных царей вздумают отомстить мне или моим сыновьям за пережитое унижение. Она может быть проиграна, потому что стены ахейских городов высоки, и воины, обороняющие их, отважны. И то, и другое — плохо.
— К чему такие мысли, отец? Ты должен отомстить за пролитую кровь!!!
Мне бы его уверенность в своей правоте и отсутствие раздумий!
— Вот именно, — вздохнул я. — Мне не оставили выбора. До того, как погиб Андрогей, я мог мириться с потерей данников и удерживать в своей власти тех, кого могу удержать. Попытаться миром поладить с Афинами, Нисой, Трезенами и иными… Сейчас выбора нет. Я или сминаю тех, кто дерзнул против меня, и обескровливаю их, или проигрываю войну.
— Вот это слова истинного царя! — воскликнул Главк. — А то я уже начал бояться, что болезнь сломила твой дух!
Я невесело улыбнулся. Все же Главк воин, а не анакт. Его царство не простоит долго. Едва он геройски падет в бою, как оно рассыплется, подобно детской игрушке из необожженной глины. Впрочем, не стоит говорить ему об этом. Сердце его открыто и простодушно, и он счастливее меня.
— И потому сейчас мне нужны союзники. Много союзников, Главк. И сейчас мысли мои о мангусте и змее.
— Мангуста — это, конечно же, Лаодок Анафский, — рассмеялся Главк. — Итти-Нергал не любил его. Я — тоже. Он хитер и труслив. Не знаю, за что ты ему потакаешь?
— Он обладает разумом. Хорошо знает свои силы и свою выгоду. Силы его невелики, но при этом выгоды своей он никогда не упустит. Поэтому мне он удобен.
— Но он же посмел противиться тебе! — возмутился Главк, сжимая кулаки. — Я бы не стал жалеть его и проучил! А то и вовсе прогнал прочь из дворца и посадил того, кто не будет хитрить!
— Не спорю. — согласился я. — Но думаю, мы поладим с ним миром. А вот змея придется смирить силой.
— Змей — это кто?
— Гипотеон с Астипалеи.
Главк удивленно вскинул брови:
— Астипалеец? Мне казалось, его ничто не занимает, кроме попоек, женщин и бычьих игрищ.
— О, да! Знал бы ты, сколько сил я потратил, чтобы сломить его дух, когда понял, что не в силах внушить ему привязанности к себе! — горячо воскликнул я. — Но он оказался хитер не по годам! Я тоже полагал, что старания мои дали нужные плоды. Но едва он стал царем на острове, как показал ядовитые зубы.
— И что ты, отец, собираешься делать с Гипотеоном? — поинтересовался Главк.
— Идти на него войной, сын мой. Нет иного способа смирить Астипалею. Только победить и принудить дать мне корабли.
Главк раздраженно хлопнул ладонью по колену.
— Много ли толку от такого союзника?! — воскликнул он с горячностью. — Не лучше ли убить Гипотеона в бою?
— Если я лишу остров царя, я лишу себя и его воинов. Зато обрету врага близ берегов Крита. Там найдется, кому стать басилевсом.
Я посмотрел на сына и вдруг радостно щелкнул пальцами:
— Послушай, Главк. Вот дело, достойное тебя! Высадись со своими лестригонами на остров. Начни разорять селения. Пусть Гипотеон узнает всю мощь твоей руки. И тогда, насколько я его знаю, он пойдет на мир. Потребуй в заложники его детей, может быть — мать. Она, помнится, еще жива. Пусть они будут на Крите. И тогда его воины пойдут со мной под стены Афин.
Главк с сомнением покачал головой. Он не мог поверить, что можно смирить столь коварного врага.
— Что же, твоя воля, мой богоравный отец! Я сделаю так, как ты скажешь.
Он налил себе вина в кубок, щедро отхлебнул.
— А кто еще на твоей стороне, отец?
— Не знаю точно. Брат мой Радамант объезжает острова близ Миконоса. Я же пока кроме Кимвола могу поручиться за Парос, Наксос, Милос, Сифнос и…
— Сифнос?! — воскликнул Главк, изумленно глядя на меня. — Да ведь Иней Сифносский…
— Да, стоит Гипотеона. Но мне удалось женить его на Арне из Фракии. Неужели ты забыл?
— Погоди, — недоуменно затряс головой сын, — но ведь ты противился браку Арны и Инея!