Зевс предал меня… Сыграл мной, как играют камешками в хальме. И я, игравший царями и героями столько девятилетий, не понял, что мною самим играют… А я долгое время считал его отцом. Даже тогда, когда узнал, чьи чресла породили меня, все равно любил и почитал его, как родного. Он требовал от меня больше, чем от других детей. И я был покорен ему. Боги не уважают тех, кто покорно служит им. Только тех, кто перечит им, они удостаивают своим вниманием.
Ярость, захлестнувшая меня, была столь сильна, что я в клочки разодрал лоскут тонкой кожи. Повалился на ковер и, стиснув зубы, посылал безмолвные проклятия. Кому? Зевсу? Эаку? Тем, кто убил моего сына?
Громкие крики воинов заставили меня выглянуть из палатки. Мы уже отошли от Эгины, но остров был еще виден. Воины с изумлением и ужасом смотрели на берег. Над удалявшейся сушей висели черные, как отлитые из свинца, тучи. Над нами же простиралось чистое, залитое предзакатными лучами, небо.
Дождя над сушей не было, но молнии сверкали беспрерывно, и раскаты грома доносились до нашего корабля. В блеске молний мир обрел предельную четкость.
Я в изумлении уставился на тучу и, не отрываясь, смотрел на нее. Молнии пронзали повисшую над островом тьму так часто, что все вокруг полыхало. Где-то в городе вспыхнул пожар: там расцвел яркий огненный цветок. "Если бы это горел царский дворец!" — злобно подумал я. Мы почти достигли острова Ангистри, на котором намеревались заночевать, когда странная гроза прекратилась, кажется, так и не разразившись дождем.
Происходившее было сродни тому, что творилось в моем сердце. Ярость, ужасная, давящая и безысходная, словно гроза без дождя, овладевала мной. И сказал я себе: "Великие богини, войдите в грудь мою, овладейте духом моим. Дайте мне грозовую мощь и взор, позволяющий не расслаблять свой дух сомнениями. Помогите мне, грозные и непреклонные богини, совершить месть за сына. И пусть Зевс, анакт Олимпа, сражается не на моей стороне!"
И я впустил эту грозовую, безысходную ярость в свое сердце и принял ее с радостью. Великие богини овладели мной.
Как это сладко — не принадлежать самому себе!
Глава 5 Пляска Эвменид
Пляска Эвменид
Кефал. (Ниса. Девятый год восемнадцатого девятилетия правления Миноса, сына Зевса. Созвездие Близнецов)
Война началась спустя несколько дней после того, как я с позором удалился с Эгины.
Почти пять сотен кораблей, по полсотни воинов на каждом, собрались с Крита и островов Киклад. Главой войска был я. Катрей остался на Крите. Я сам назвал его "устами анакта" и благословил как своего преемника. Девкалион хотел последовать за мной на войну, но Катрей и Ариадна дружно воспротивились: оба боялись брата и предпочитали оставить его на Крите.
Лавагетами, вторыми после меня в войске, я назвал Главка, подобного неистовому Аресу, и Гортина, сына Радаманта, чья мудрость сродни разуму совоокой Паллады, разрушающей города. Ни у кого из союзных басилевсов это решение не вызвало споров. Главк был моим сыном и удачливым воином, а Гортин — племянником и имел самое большое, после моего, войско. По душе оказалось это решение и Катрею, справедливо опасавшемуся людей, в руках которых окажется огромное войско: оба лавагета не желали стать анактами Крита и легко поклялись водами Стикса в верности моему наследнику.
Войско отправилось к Нисе. Так предложил лавагет Гортин.
— Все ждут, что первый удар разъяренный Минос обрушит на Афины, и оттого кефалонцы и мирмидоняне, воины Андроса и Теноса, Олеара и Дидим отправились туда, — сказал он. — Мы будем плыть к Афинам до последнего, и только пройдя мимо Эгины, резко повернем и за сутки достигнем владений Ниса. Надежда захватить этот город врасплох, хоть маленькая, но есть: Ниса лежит куда ближе к морю, чем город Тритогенеи, который отстоит от берега и порта на большое расстояние.
Взять Нису внезапным набегом с моря не удалось. Противники заметили корабли и вовремя закрыли ворота. Не приходилось и думать, чтобы мы могли натиском одолеть эти толстые стены, возведенные искусством стреловержца Аполлона. Мы обложили город, хотя также не стоило обольщаться мыслью, что я быстро возьму Нису измором. Мы смогли перерезать все ведущие к городу пути. Но в акрополе, как доносили мне мои люди при дворе царя, имелись немалые запасы еды и питья, тем более, что царь приказал закрыть ворота акрополя и не пускать не слишком расторопных жителей асти и соседних селян.
Конечно, воодушевленные яростью, критяне первое время были готовы стерпеть лишения. Но если за год мы не одержим победу, станет видна слабость моего царства. Впрочем, о моих мыслях не знали даже Гортин с Главком.
— В этой войне победит не сильнейший, а терпеливейший. Остается только ждать, когда случай, людская подлость или голод отдадут нам город для возмездия, — успокаивая меня, говорил Гортин. — Нам же стоит заботиться только о том, чтобы коварный враг не застал нас врасплох.
Я не стал перечить ему. Укрепил лагерь, словно собирался поселиться под Нисой навечно, и повсюду расставил дозоры. Нетерпеливый Главк рвался в бой, однако, почитая меня, предпочел смириться и терпеливо выжидал, когда я перейду к решительному напору.
Теламон с Эгины пытался помочь Нису, но стражи, бороздившие море, заметили его корабли. Молодой Тавр, сын Мендета, командовавший сторожевыми кораблями, вступил в бой и смог потопить два судна. Остальные обратились в бегство.
Не прошло и двух дней, как гонец, переодетый пастухом, принес мне весть о приближении большого отряда со стороны Афин. На этот раз — по суше к нам шел немалый отряд — не меньше двух тысяч. Войска Кефала Прекрасного — басилевса Итаки, Закинфа, Зама, Дулихия и Кефалении.
Я невольно усмехнулся: кого же было еще ожидать мне, как не кефалонца? Того, кто каждый свой день начинает с проклятия мне, ибо я некогда делил ложе с его женой Прокридой.
Она, конечно, сама виновата в своем бесчестье. Тогда, восемнадцать девятилетий назад, во дворце все, кому ни лень, обсуждали, как неверная жена Кефала всеми правдами и неправдами норовит разделить со мной ложе. И безголовая Осса прибавляла все новые и новые подробности, смакуя глупость неуклюжей афинской царевны. Сейчас не разглядишь жемчужину правды под навозной кучей лжи. Кому дело до того, что Прокрида не была ни похотлива, ни глупа. Просто в свои семнадцать лет она смотрела на мир, как маленькая девочка, еще не знающая, что есть хитрость, зависть и подлость. Она даром избавила меня от проклятия Пасифаи — просто потому, что ей стало жалко человека, о котором она слышала немало недоброго в отцовском доме. Я не любил ее — невозможно любить незрелую душу, но жалел, как маленького ребенка. Я сам подарил ей и копье Артемиды, не знающее промаха, и чудесного пса Лайлапа, всегда настигавшего зверя. Потом эти вещи помогли Прокриде примириться с мужем, которого она искренне, совсем по-детски, любила. А спустя несколько лет Кефал убил Прокриду этим самым копьем. Говорят, случайно…И винит во всем меня.
О, Немезиды, богини свирепые и неукротимые! Вы, терзающие мою печень!!! Видно, есть на свете человек, которого вы преследуете так же неотвязно, как меня! Отчего бы в таком случае нам не устроить жертвоприношение в вашу славу? Почему мне самому не принять участие в этом бою? Мне было невмоготу сидеть под стенами Нисы, бездействуя. Но я тревожился, что лавагет Гортин найдет неразумным мне, анакту Крита, самому бросаться в бой. Пожалуй, он был прав, однако мысль о том, что я снова должен буду смотреть, как другие герои обагряют свои мечи и копья кровью, а Эвмениды в это время станут рвать на части мое сердце, казалась мне невыносимой.