Афинский басилевс вошел и, смерив меня волчьим взглядом из-под нависших бровей, поспешно опустил глаза.
Я отметил, что он действительно очень похож на того Эгея, что я видел во сне. Бычья шея. Широченные покатые плечи. Длинные волосатые руки, оплетенные синими, толстыми венами. Широкая спина, короткие, кривоватые ноги. Наверное, в борьбе ему нет равных. Только вот курчавые русые волосы, спадавшие на крутой, выпуклый лоб, за эти десять дней заметно пошли сединой. Морщин прибавилось…
Красавчика Кефала поставили подальше от меня: у него еще меньше сил, чтобы скрыть свою ярость. Не зря праведный Эак держится подле него и готов тотчас обратиться к кефалонцу с кротким и разумным увещеванием. А вот и Паллантиды. Даже сейчас не могут скрыть злорадства. Здесь ли басилевсы мятежных островов и городов? Да, все здесь. Тенос, Андрос, Олеар, Дидимы, Эрифа… Не хватает мудрого Питфея из Трезен. Но он и не ввязывался открыто в эту войну. Слишком умен… А Эак попался на отцовские уверения. Впрочем, отец не собирался обманывать его. Он ведь не знал, что я поспешу за помощью к Аиду. Что же, Эак, я от души рад, что ты побежден!!!
Приветствую тебя, Нике-Победа, титанида в кровавых одеждах. Хоть и взошла ты на Олимп, но тело твое благоухает не амброзией, но потом и кровью. И нрав твой дик и свиреп, как и полагается потомкам титанов. Глаза твои яростны, и рот искривлен в зверином оскале. Ноздри твои дрожат, как у львицы, когда ты чуешь запах крови. Но разве благообразный облик — главное в любви? И боги, и смертные вожделеют тебя — больше всего на свете. И я благодарю тебя за то, что сегодня ты снизошла до меня! Что же, я буду бесстыдно наслаждаться твоей быстротечной любовью. И пусть побежденные цари смотрят на нас!
Вы кичились передо мной, вы отказывались мне помочь. Теперь настало время пожалеть об этом.
Я молчал, недобро улыбаясь. Эгей сжимал и разжимал огромные кулаки, и его выпуклые мышцы перекатывались под кожей. На щеках проступали багровые пятна. Жилы на лбу надулись до предела.
— Я слушаю тебя, мятежный басилевс Эгей, сын Пандиона. Зачем ты явился в мой лагерь, едва Эос осветила своей красой небеса, и потревожил мой стариковский сон? — произнес я тихо. — Поверь, когда старость придет к тебе, и бессонница будет терзать душу, ты поймешь, какого блага лишил меня сегодня.
Он молчал, только ноздри его раздувались. Потом прохрипел:
— Ты победил, великий анакт Крита. И я, царь Афин, явился к тебе, чтобы ты дал нам условия мира. Такова воля богов, и я исполню все, что ты велишь.
— Впрочем, если ты будешь так яриться, то не доживешь до старости, — пропустив мимо ушей его речи, продолжил я. — Вернувшись в свой дворец, обязательно вели отворить кровь, не то тебя хватит удар. И умрешь ты, так и не оставив на земле сына. Займут твой трон сыновья Палланта.
Не мог я ужалить его больнее. Он побагровел еще больше и ожег меня взглядом. Я продолжал невозмутимо:
— А мне всей душой хочется, Эгей, чтобы у тебя родился сын. Знаешь, пожалуй, я вознесу богам молитвы, чтобы они даровали тебе сына. Мои мольбы редко остаются без ответа.
Афинянин был уже не в силах изображать хоть какое-то подобие покорности. Он ярился, как загнанный в клетку лев.
— Я хочу, чтобы у тебя родился сын, истинный герой, которого бы ты полюбил всем сердцем, — сказал я, растягивая каждое слово, — и чтобы он отправился на Крит, на верную гибель, басилевс Эгей. Чтобы ты получил весть о смерти своего единственного сына. Может, тогда удастся утолить мою жажду мести? Но пока я не в силах причинить тебе боль, равную моей. Потому, вот тебе условия мира. Афины, равно как и Ниса, Кефаления, Эгина, Эрифа, Олеар, Дидимы, Тенос и Андрос будут по-прежнему признавать мою власть и платить мне дань, как было в прежние годы. По-прежнему дань будет приноситься зерном, оливковым маслом, вином, скотом, бронзой, серебром и золотом. Но размер ее возрастет в два раза по сравнению с прежним. Платить ты будешь каждый год. То же и басилевсы иных земель, дерзнувшие подняться против меня!
Кефал, стоявший подле Эгея, побледнел, а царь Афин задохнулся и снова полоснул меня исполненным ярости взглядом. Мудрый Эак смиренно опустил глаза долу, но я-то видел, как перекатываются желваки под его холеной бородой. Другие басилевсы, державшиеся чуть поодаль, исподлобья глядели на меня. Да, я хотел их разорить. Любви и согласия между нами не будет во веки веков, но я хоть выбью им зубы — молодым волчатам, дерзнувшим подняться на старого волка!
— Ты противишься? — поинтересовался я, снисходительно улыбнувшись.
— Я не смею противиться богам, повелевшим мне принять со смирением любую твою волю, — после некоторого молчания прорычал Эгей. — Да будет так.
— Да будет так, — кивнул я. — Но это — не все. Я возрождаю обычай, по которому Афины платили мне дань людьми. Это должны быть юноши и невинные девушки, достигшие предбрачного возраста. Пусть их будут привозить на Крит по семь человек, раз в девять лет. Но если раньше они обучались играм с быками и могли остаться живы, то сейчас все будут приноситься в жертву. Жену мою, царицу Пасифаю, посетил на ложе Посейдон, и она родила от него божественного младенца, Минотавра Астерия. Ему и будут приноситься в жертву дети афинянок. Поверь, и через пространства виноцветного моря услышу я проклятия несчастных жен, которые рядом с моим ненавистным именем поставят твое, еще более ненавистное. Боги помогут мне, и я буду узнавать о каждом седом волосе и о каждой морщине, которые прибавят тебе дни сбора этой дани.
— Я вынужден согласиться и на это, — голоса у Эгея совсем не осталось. — Но боги проклянут тебя за жестокосердие.
— За свои дела я отвечу сам, — улыбнулся я. — Пусть тебя не заботит моя судьба. Раз ты согласен, я приказываю душам умерших, наводнившим твой город, оставить его и отправиться в царство Аида, откуда они пришли.
Едва я произнес эти слова, земля дрогнула так, что заколебался навес шатра, и глухой гул, донесшийся из-под земли, заставил всех затихнуть. И посольство, и критяне оцепенели. Только я нашел в себе силы продолжить:
— Ступай, Эгей, сын Пандиона, и помни, что если ты посмеешь нарушить наш договор, то беды, обрушившиеся ныне на твой город, покажутся тебе ничтожными.
— Да, великий анакт Крита, повелитель Афин, — произнес он, изо всех сил стараясь сдержать душившую его ярость. Но взгляд у него был, как у затравленного волка. Медленно, неуклюже, как деревянная кукла, изготовленная Дедалом, царь Афин поклонился мне, а потом вышел из шатра. Прочие басилевсы в молчании последовали за ним. Я видел, как он забирается на колесницу — словно слепец, как непослушными руками берет вожжи, и ставший подле него вельможа с трудом отнимает их у царя.
Я слабо махнул рукой, отпуская свиту.
— Как только афиняне выплатят дань, мы отправимся на Крит.
Некоторые покорно направились к выходу. Тавр, Гортин и Эритр задержались.
— Дозволь мне сказать, мой царственный дядя, богоравный анакт Минос, — произнес Гортин.
Я кивнул.
— Неразумно было оставлять его в живых, — сказал мой племянник. — Паллант был бы покорнее, и его детей проще стравить друг с другом: их много, как рыбы в сети у рыбака.
Я опустил ресницы.
— Да. Но нити судеб моего рода и рода Пандиона так тесно переплетены, что я не посмею мешать игре богов.
Минос. (Кносс. Конец девятого года восемнадцатого девятилетия правления анакта Крита Миноса, сына Зевса. Созвездие Козерога)
Торжества в честь моего возвращения…
Наверно, со всего Крита собрались люди, чтобы встретить нас. Гавань в Амониссе была запружена народом. На протяжении всего пути до Кносса на обочине дороги стояли мужчины, женщины, дети — жители дальних селений, одетые в запыленные пестрые одежды из толстой шерсти, ремесленники и торговцы в ярких нарядах.