Это был сборный пункт штрафных рот и батальонов Шестидесятой армии. Оштрафованные военнослужащие направлялись сюда двумя потоками, С фронта поступали красноармейцы и офицеры, осужденные дивизионными и армейским трибуналом, а из глубокого тыла подвозили заключенных, изъявивших желание искупить вину кровью или поддавшихся на посулы вербовщиков. До передовой отсюда было не близко, где-то пятьсот-шестьсот километров. Но это был оперативный тыл фронта, и в Белгороде сейчас действовала военная, а не гражданская администрация.
Столь далекое расстояние помогала преодолевать безупречная работа железнодорожного транспорта. Железнодорожники работали слаженно, составы ходили интенсивно и без сбоев. Верховный главнокомандующий наградил многих железнодорожников боевыми орденами, четверых — даже орденом Ленина. Отсюда до передовой было менее суток пути.
Когда зэков завели в барак, они увидели, что все нары в нем уже заняты. На них сверху и снизу сидели или лежали люди в красноармейских гимнастерках без ремней. С появлением зэков красноармейцы подобрались. Они настороженно смотрели на вновь прибывших.
Все незаданные вопросы снял Ворошилов.
— Ну? Чего вылупились? — адресовал он свой вопрос старожилам. — Армейцы на правую сторону, «черные» — на левую.
Заключенных никто не подумал переодеть в пути, поэтому две толпы четко отделялись одна от другой. Это были два различных мужских коллектива, насильно загнанные в этот барак и стиснутые на ограниченном пространстве. Армейцев сплачивали между собой месяцы, проведенные на войне, и приобретенный опыт, «черных» объединяли годы, проведенные в одинаковых условиях неволи, приобретенная подлость и трое суток дороги. Две человеческие массы, сотни по три здоровых и отчаянно бесстрашных мужиков в каждой, осознавали себя обособленно и готовы были кинуться одна на другую при малейшем поводе, который неосторожно подаст противная сторона.
Ни у кого не возникло понимания того, что они все теперь, все шестьсот человек и армейцев, и «черных» суть единая рота. Им в скором времени всем вместе предстоит метаться по полю боя между советскими и немецкими пулеметами. Рим и Карфаген. Псы-рыцари и новгородская дружина. Войско Мамая и русское ополчение. Наполеоновская армия и гренадеры Кутузова. Красные и белые. Армейцы и «черные»…
По нарам расползлись два одинаково крепко сплоченных и люто враждебных друг другу мужских сообщества. Армейцы презирали и ненавидели зэков за то, что пока они воевали, те отсиживались в лагерях, вдали от войны.
Зэки ненавидели армейцев за то, что еще совсем недавно они держали в руках оружие, как и их конвой. На армейцах была та же форма, что и на конвое, разного цвета, но схожего кроя.
Оба сообщества, зыркая друг на друга через проход, ожидали малейшего предлога, чтобы начать яростную и беспощадную драку. Такой предлог не замедлил явиться.
Восемь человек, отобранные Ворошиловым, принесли и поставили на земляной пол центрального прохода три больших бака с баландой и носилки со штабелем черного хлеба. Ворошилов положил поверх буханок черпак и вышел из барака, не дожидаясь, пока вспыхнет драка, которую нельзя уже будет ничем остановить.
Армейцы и зэки молча смотрели на бачки и хлеб в проходе. Восемь человек поставили баланду и заползли на свои места на нарах. Зэков не кормили три дня, и от вида пусть невкусной, но горячей пищи и хлеба в глазах у них появился звериный жестокий огонек. Армейцев кормили утром, но они тоже были не прочь подкрепиться на ночь, которая, это понимали все, спокойной и скучной не будет.
Справа и слева голодные глаза смотрели, как от горячей баланды над баками поднимается парок, но никто даже не пошевелился. Все понимали, что тот, кто поднимется, возьмет черпак и станет разливать баланду, станет кормить только своих. Армеец — армейцев, а зэк — зэков. Члены другой корпорации будут оттиснуты в край очереди до тех пор, пока не будет накормлена та, чей представитель явится раздатчиком пищи.
Но все также понимали, что ущемленная партия не смирится с несправедливостью. Дележ пайки как раз и явится поводом к кровавой и беспощадной бойне, который ожидали и армейцы и заключенные. И уж совсем хорошо каждый понимал, что первым умрет тот, кто все начал, взял в руки черпак и начал делить хлеб. Поэтому обе стороны ожидали добровольца, который, дав повод, принесет себя в жертву перед началом схватки солдат и уголовников.