Отбив атаку, Гольдберг созвал на совет сержантский состав и Колю, как единственного офицера кроме него самого.
— Ну и что вы себе думаете? — протирая пенсне платочком, спросил майор, оглядывая подчиненных.
Те, еще не отошедшие от второго за день боя, пожали плечами.
— А что тут думать? — за всех ответил Ворошилов. — Минометики — это несерьезно. Это все розочки в парке Чаир. Они сейчас подтянут артиллерию и начнут ровнять нас с землей.
Панические настроения пресек командир роты:
— Значит, так! Легкораннные пусть оттаскивают тяжелых в тыл. Документы на них я завтра оформлю. Командирам взводов пересчитать личный состав и через десять минут доложить мне о количестве оставшихся людей. Постоянный состав роты — в наблюдение. Остальные отрывают норы. Копать в стене, обращенной к противнику. Расстояние между норами — пять-десять метров. Разойдись!
Сержанты пошли по своим взводам, и через пару минут невредимые штрафники с тоской во взорах провожали спины раненых, которые, помогая друг другу, поковыляли туда, откуда пришли час назад. Было понятно, что те, кто сейчас уходит, уже выжили. А судьба тех, кого пока не задело ни пулей, ни осколком и кому необходимо было остаться на позиции, еще не решена. То, что было до этого — атака немцев и даже сам штурм траншеи, — детская игра и забава по сравнению с тем, что им предстоит еще пережить за сегодняшний день. Сейчас немцы подтянут артиллерию, и тогда…
Коля вылез из траншеи и пошел вдоль нее в ту сторону, откуда бил такой хороший и такой полезный пулемет. Ему было интересно посмотреть на неизвестных бойцов, которые не сдали своей позиции и очень вовремя пришли на помощь штрафникам при штурме и при отражении немецкой атаки. Судя по звуку, до того места было метров триста. Коля прошел и триста, и четыреста метров, но пулеметного расчета не обнаружил. Он повернул назад, укоротил шаг и еще пристальней посматривал вправо-влево, желая непременно обнаружить пулеметчиков.
«Фантастика! — удивлялся он тому, что никого не нашел. — Пулемет — не иголка. Его не спрячешь в карман. Нельзя незаметно унести с поля боя сорок пять килограмм железа! Тут нужен расчет из двух человек. Где же они?!»
Коля около часа бродил вдоль траншеи, разыскивая пулеметный расчет, но так никого и не нашел. Вернувшись, он доложил о своих розысках Гольдбергу. Майор в ответ только блеснул стелами пенсне, но ничего не сказал.
…И настал ад.
Сделав несколько пристрелочных выстрелов, немцы стали методично закидывать траншею осколочно-фугасными снарядами. Каждые несколько секунд раздавался очередной взрыв.
С началом обстрела Коля нырнул в отрытую кем-то нору и нашел там старшего сержанта Ворошилова. Выждав с минуту и прислушавшись к грохоту разрывов, старший сержант достал кисет и стал сворачивать самокрутку. Коля удивился такому самообладанию.
— Не боись, — ободрил его Ворошилов, облизывая скрученную бумагу языком. — Попадет, так капец, а не попадет, так незачем напрасно нервничать.
Нора была тесная. Они с Ворошиловым развернулись лицом друг к другу, откинулись спинами к стенке норы, а ноги согнули в коленях.
— Немцы нас раками угощают, — пошутил Ворошилов.
— Какими раками? — не понял Коля.
— Пушка у них есть такая, РаК-40. Вообще-то, она противотанковая, но осколочно-фугасные снаряды тоже потребляет. Вот немчура подтянула штуки четыре этих пушек и угощает нас. А скорострельность у них будь здоров! Слышишь, как шуруют?
— Слышу. Как думаешь, у них много еще снарядов осталось?
— Не считал. Но на нас с тобой у них никаких снарядов не хватит. Не изготовил еще Крупп снаряда на Валеру Ворошилова. Понял?
— Понял, — кивнул Коля.
Некоторое время они сидели молча.
Ворошилову скучно было молчать, когда снаружи сплошной грохот, и он окликнул Колю:
— Осипов, а Осипов?
— А? — Коля тоже прислушивался к взрывам.
— Ты в Москве хоть раз был?
— Был.
— А в Ленинграде?
— И в Ленинграде был.
— Ну и как там?
— Нормально.
— А ты Кремль видел?
— Видел.
— И как он тебе?
— Ничего. Стоит.
— А крейсер «Аврору» видел.
— Видел.
— И как?
— Ничего. Стоит себе на Неве, недалеко от Зимнего.
— А ты газировку пил когда-нибудь?
— Пил.
— А мне пока не довелось, — вздохнул Ворошилов. — Но уж после войны я ее вволю напьюсь. Очень уж мне, понимаешь, газировки хочется попить.