— Боже, скажи, что ты дашь мне рецепт этой божественной рыбы! — простонала она. — Иначе я тебя возненавижу.
— Конечно дам, — ответила я машинально. И внезапно поняла, что голос прозвучал сипло.
Праздник. Дом, полный друзей. А я смотрела на неё. Молодую. Улыбчивую. Лёгкую. Рядом с моим мужем. Который ей улыбался, предлагал блюда, которые готовила я, а когда сыпал остротами, всё время поглядывал на неё, словно только её реакция его волновала.
А она смеялась над его иногда плоскими шутками, порхала наращёнными ресницами, сверкала белыми острыми зубками и слизывала розовым язычком крем с ложки так, будто…
Впервые я почувствовала, как во мне поднимается что-то… чужое. Не ревность, нет. И не боль. Пока ещё нет. Скорее недоумение. Как будто я оказалась в чужом доме, на чужом празднике.
Ароматы блюд всё ещё витали в воздухе, весна всё ещё врывалась в окна, друзья всё ещё смеялись. Всё было по-прежнему. Но что-то уже треснуло. Чуть-чуть. Предательски тихо. Незаметно, если не знать.
В какой-то момент Татьяна взяла меня за локоть и шепнула:
— Ирэн, пойдем выйдем на минутку.
Я кивнула и поднялась следом за ней.
— Вы куда? — спросил мой муж.
Я не успела ответить — Татьяна сделала это за меня, сведя все в шутку:
— Много будешь знать — сразу полтос исполнится.
— Понял, отползаю! — со смешком поднял обе ладони Антон.
— Сорокез сразу в юбилей? — подхватили тему гости, и разговор забурлил об этом.
А Таня отвела меня в кухню и спросила прямо:
— Ты это видишь?
— Вижу. Предлагаешь устроить скандал сейчас?
— Я бы да.
Я тяжело покачала головой:
— Я так не могу.
— Ну… твое дело. Но, блин…
Таня вернулась к гостям, я задержалась в кухне.
Любимые пионы, привезённые с дачи вчера, пахли уже не так, как всегда — в чудесный любимый аромат будто прокралась мерзкая кислинка. Из гостиной доносился шум праздника, взрывы хохота, стук бокалов…
Муж продолжал веселиться как ни в чём не бывало. Поднял бокал, произнёс тост — за меня, за мое терпение, за то, что я делаю этот дом домом. Спохватился, что меня нет, и воодушевил всех хором позвать меня, как дети зовут Деда Мороза в детском саду на утреннике.
Я вернулась в гостиную. Натянула улыбку, как маску хирурга — чтобы не заразить других тем, что творилось в душе.
Смех, еда, напитки, гости — всё было на месте. Только я нет. Я смотрела на неё. Молодую. Улыбчивую. С ресницами что как веера, зубами что как лезвия, языком что как грех. Душную, как запах ее духов.
Мой муж — подливал ей напитки. Мой муж — ждал её смеха. Мой муж — смеялся, только когда смеялась она.
Девица вскинула на меня взгляд — острый, как выстрел. Сверху вниз. С вызовом. С превосходством.
Таня рядом цокнула языком и что-то шепнула своему мужу. Я увидела это краем глаза. И как переглянулись Марина и Надя, сидевшие чуть дальше на другой стороне стола — тоже.
Атмосфера наполнилась чем-то… не тем. Невкусным. Не праздничным.
— Ирэночка, милая, спасибо за вкусный ужин. Антон, ещё раз тебя с днём рождения, но завтра на работу, и нам, пожалуй, пора уходить, — поднялась Татьяна и потянула за собой в прихожую супруга.
Тот, мельком взглянув на хищную пепельную волчицу… то есть девицу в голубом, на меня, перевёл виноватый взгляд на Антона и развел руками:
— Починяюсь мягкой силе.
— Да, Тох, это у тебя свой бизнес — можешь долго спать, а я тоже, пожалуй, отправлюсь с люлю, — взглянув на молча направившуюся в коридор жену, Павел вытер салфеткой губы и вышел из-за стола в прихожую.
За ними, подгоняемые напряжением, напитавшим атмосферу взрывоопасной дозой ампер, засобирались остальные гости.
Антон хмурился. Вот только что перед ним весь мир был разложен, как шведский стол, — и вдруг такие перемены. Он привык гулять с размахом, а прошло от силы три часа, время всего десять вечера. Он натянуто прощался, хлопал друзей по плечам, смеялся громче обычного, держа лицо. Недовольное. У него отобрали так вкусно начавшийся праздник.
Меня на прощание как-то неловко, торопливо, по обязанности, обнимали, говорили, что всё было вкусно, красиво, что я молодец, что «держись». Последнее особенно громко прозвучало от бывшей однокурсницы мужа Нади. С той интонацией, что как нож под рёбра: вроде бы с сочувствием, а на самом деле — приговор.
Дружеские поцелуи, рукопожатия и напутствия Антону на новую десятилетку жизни закончились. А девица всё стояла у двери — копалась в своей маленькой сумочке, висевшей на плече. Было видно, что тянула время, чтобы…