Юля всегда была другой. Строгой. Не в одежде — во взгляде, в словах. Она любила людей, но не прощала им глупости. Особенно той глупости, что повторяется.
Юля встретила меня спокойно, молча. Только кивнула — мол, садись. Дыши.
— Он… — начала я, слёзы вырвали голос из души. — Он…
Я кричала. Рыдала. Орала. Юля молчала. Потом поставила чайник. Подошла и обняла сзади. Стиснула. Постояла.
— Ты уже давно одна, — сказала она тихо. — Просто в браке. Ты стала удобной.
Эти слова провалились куда-то под рёбра. В самую середину. Как будто кто-то наконец дал диагноз, который ты и так знал, но боялся прочитать вслух.
Ты уже давно одна. Уже давно. Не теперь. Не отныне. Давно.
Я стала удобной.
«Ты — не свободная женщина, Ирэн. Ты — в залоге…»
Юля не сказала больше ничего. Не произнесла ни обвинений, ни укоров. Хотя они были, как подкладка под платьем, как слова между строк: Я же тебе говорила. Сколько раз говорила?
***
Дом встретил тишиной. Пустой, как старая змеиная кожа. Я застыла у окна в кухне и думала: а вдруг я ошиблась? вдруг Настя — не любовница? Просто помощница. Духи — просто навязчивые. Жасмин — стойкий, в машине было душно, он ехал рядом. Пиджак напитался запахом. Вдруг я себя накрутила? А Антон… просто разозлился на мою ревность и защищался, наговорил гадостей?
Я не хочу быть безумной. Не хочу быть той, кто кричит зря. Кто обвиняет по запаху. По взгляду. По шагу.
Села за ноутбук. Открыла соцсети. Пошла по страницам друзей. Нашла альбомы с фотографиями. Дача. Море. Квартира. Улица. Кафе. Ресторан. Свет, свечи, бокалы, музыка. И вдруг… Антон. Почти не виден, но при увеличении… На заднем плане, у входной арки. Он. И она. Его рука на её шее. Её ладони в его волосах. Губы слились в поцелуе.
И не нужно слов.
Кровь застучала в висках. Ноги подогнулись. Не от обморока — от бессильной отчаянной злости. Такой, что ногти в ладони.
Он привёл её в дом.
Он провёл вечер с ней.
Он её целовал.
Не случайно, не по ошибке, не в пьяном угаре.
Он — изменил.
Я это увидела. Собственными глазами.
И этого не простить.
***
Тишина в квартире лежала плоской тканью, не шелестящей ни швом, ни бахромой. Я ходила по комнатам, будто разыскивала следы самой себя — той, что осталась в стенах, в вещах, в мельчайших трещинках на эмали чашек, которыми больше никто не пользовался.
На пальцах — кольцо, которое с каждым часом становилось туже, словно сжимало не палец, а горло.
В спальне, в ящике комода, где давно обосновались ленточки без дела и духи без запаха, рукой наткнулась на плоский предмет. Достала осторожно, как подраненного зверька — рамка с куклой в викторианском платье. Бледное личико из полимерной глины, вылепленное моими собственными пальцами в ту, ещё не семейную, жизнь, глядело на меня с укором. Платье, когда-то выкрашенное в сливочные и дымчатые оттенки, немного поблекло — как будто и ткань, и краска состарились от одиночества.
Я села на край кровати, поставив рамку на ночной столик рядом с безмолвным телефоном и полусухим стаканом воды.
Когда-то я делала таких кукол почти на ощупь — лепила под дождь за окном, в тишине, в упрямстве вдохновения. Мои пальцы ещё помнили, как отзывается податливая глина, нос — как пахнут акриловые краски, руки — как на запястье ложатся мягкие резинки от кистей. Я дарила эти поделки подругам, сокурсницам, преподавателям, деканам, соседям… Это давало ощущение жизни, причастности к людям, доброте, улыбке. Я не просто лепила кукол и картины — я наблюдала, вдохновлялась, творила. Жила. Была счастлива. Я была — я. Не жена, не функция, не вешалка для чужих желаний.
Теперь всего этого нет. Спустя год после свадьбы Антон разбил мой гончарный круг — якобы нечаянно. Стики увёз в гараж, откуда они уже не вернулись. Затерялись, разбрелись среди железяк, сломались под гнетом ненужности. Глину выбросили, а краски засохли. Антон однажды обронил, что «это всё мило, но не для взрослых». Тогда я ещё не понимала, что со мной делают. Теперь — поняла. Но уже нет ни глины, ни слов, ни смысла.
***
Щёлкнул замок.
Половина первого ночи.
Антон вошёл, пошатываясь. От него пахнуло дорогим алкоголем и… ненавистным жасмином.
— Я заключил контракт, — сообщил Антон, сыто и довольно глядя на меня. — Радуйся…
Я уныло вздернула бровь. Радоваться? Чему? Что не осталась виноватой в чем-то одном?
— …Отметили с новыми партнерами. Голова теперь гудит, как трансформатор.