Никакой он не «православный» — чужак, «немец». «Мундир узкий» — мода, отвратительная, неудобная для солдат.
Царствует он где же? Всякий день в манеже. Прижимает локти, Прибирает в когти…Развенчать самовластие, его ничтожность, манию величия. Мелок, звероподобен император. Вся-то его мудрость: «Царством управляет. Носки выправляет».
За воротами казармы — новая казарма, а там — вторая, третья, четвертая… Вся страна — казарма, царю любы только муштра и невежество.
Враг хоть просвещенья, Любит он ученья. Школы все — казармы, Судьи все — жандармы.Потом про «злодея из злодеев» — графа Аракчеева, про подхалимов и блюдолизов.
Но поднялись и другие люди. О них — вскользь, и об угрозе, какая над ними нависла.
А за правду-матку Прямо шлет в Камчатку.Бестужев не раз слышал, как про царя-немца распевают на офицерских пирушках. Иногда путали слова или соединяли с какой-либо другой песней. Бывало, например, с ими же сочиненной — «Ты скажи, говори».
Ты скажи, говори, Как в России цари Правят. Ты скажи поскорей, Как в России царей Давят…Бестужев смиренно улыбался, слушая, как поют их с Рылеевым песни; ошибались — не поправлял, присоединялся к общему хору. Он менее всего жаждал оваций. Самолюбие удовлетворялось успехом намерения: расчет точен, делается благое разрушительное дело.
Для офицеров, для петербургской публики придумана была песня «Ах, где те острова». Придумана с хитростью, отводящей подозрения от истинных авторов. Бестужев упомянут среди других фамилий. («…Где Бестужев-драгун не дает карачун смыслу…») И про Греча сочувственно, про Булгарина благодушно: «Не боится ногтей танты». (Ногтей — не царских, всего лишь тетушки, жившей у Булгарина.)
Подблюдная песня «Вдоль Фонтанки-реки» без экивоков учила, как обойтись с великими князьями, измучившими полки муштрой.
Разве нет штыков На князьков-сопляков? Разве нет свинца На тирана-подлеца?Сочиненные в тираноборческом запале куплеты, подхватывая, уводили дальше, чем поначалу собирались авторы.
Уж вы вейте веревки на барские головки, Вы готовьте ножей на сиятельных князей; И на место фонарей поразвешивать царей! Тогда будет тепло, и умно, и светло. Слава!Стал бы Владимир Иванович Штейнгель стращать Александра Александровича Бестужева ножами, знай, что тот сообща с Кондратием Федоровичем сочинил о кузнеце:
Как идет кузнец да из кузницы. Слава! Что несет кузнец? Да три ножика, Вот уж первой-то нож на злодеев вельмож, А другой-то нож — на попов, на святош, А молитву сотворя — третий нож на царя.Не всегда, не слишком уверенно Бестужев и Рылеев ратовали за опасные орудия. Но слова из песни не выкинешь…
Над «возмутительными» куплетами «Ах, тошно мне и в родной стороне» потели долго. Пародировался известный романс Нелединского-Мелецкого. «Ох, тошно мне на чужой стороне…», стенала покинутая красавица. Зачем чужая сторона, думали новые авторы, в родной тошно. Не одним лишь брошенным любовницам.
У романса взяли форму и мотив. Песню наполнили бунтарством. В ней о барстве с плетью, живодерстве, о судьях и попах-обманщиках, о взяточниках, о подлой торговле людьми. Все отнято силой, что ж, и силой «выручим мы то…».
И приволье, На раздолье Стариною заживем.Как, однако, забрать, когда вся сила у господ? На себя надейся.
А до бога высоко, До царя далеко, Да мы сами Ведь с усами, Так мотай себе на ус.Ни одна, вероятно, песня столь не растравляла душу, как эта — «Ах, тошно мне и в родной стороне». Но чего-то ей недоставало. На топоры, веревки, кинжалы намека нет.
Манил кузнец с тремя ножами, — вот она, силушка. И страшная. Наточит четвертый, пятый… Где конец ножам?
Не за свои головы страх, — сами хоть на заклание: «жертвуем собой», «славно умрем», «обречены». Но — дети, родители, братья, сестры. Ошалеет красный петух — не остановишь. И не только за отчий кров опасенья — за отечество.