Автобусная остановка выглядела довольно мрачно. На покачивающейся информационной табличке было написано «Шелкопряжено».
Под сильным порывом ветра табличка зашаталась ещё сильнее. Одно крепление, не выдержав, оторвалось, и табличка повисла в вертикальном положении.
Оглядевшись вокруг, я понял, что мы попали в старый, заброшенный район. Все дома были серыми, покосившимися, с разбитыми стёклами или забитыми досками окнами. Некоторые из них полностью разрушились. Кругом росли высокие заросли травы, скрывая дороги. Не было слышно пения птиц, и даже бродячие животные не нарушали тишину. Атмосфера вокруг была мрачной и гнетущей.
– Морана живёт здесь? – удивился Форр.
– Да. Идите за мной, – ответил Óдин и зашагал по еле различимой тропинке между домами.
Идти пришлось долго. Нужный дом находился в самом конце улице, и выглядел он ничуть не лучше, чем другие дома – такой же мрачный и покосившийся.
Подойдя к двери, скрипуче качающейся на ветру, Óдин постучал. Дверь была не заперта, но он не обращал на это никакого внимания и стал терпеливо ждать, когда появится хозяйка дома.
— Может, её нет дома? – спустя две минуты предположил Форр.
Óдин смерил его тяжёлым взглядом, и Форр, пожав плечами, отошёл в сторону. Мы продолжали ждать перед открытой дверью, а Óдин стучал снова и снова.
Я попытался заглянуть в окна, но они были настолько грязными, что за слоем пыли ничего нельзя было разглядеть, в тёмном проеме двери – тоже.
Спустя десять минут из-за двери раздался старческий голос:
– И кто же там такой настойчивый?
– Здравствуй, Морана. Это я – Óдин. Привёл с собой друзей. Им нужна твоя помощь. Надеюсь, ты не откажешь.
– Ну что ж, входите, раз пришли.
Я было двинулся ко входу, но Óдин остановил меня, преградив путь, и сам продолжал стоять неподвижно, ясно давая понять, что пока рано заходить внутрь.
Из дверного проёма показалась серая костлявая рука с длинными крючковатыми пальцами и острыми длинными ногтями. Её обладательница медленно, словно наслаждаясь нашим испугом, открыла дверь шире и встала в проёме.
Мы увидели страшную сгорбленную старуху, закутанную в длинный чёрный балахон.
Старуха подняла голову и взглянула на нас из-под капюшона. Внезапно её глаза сверкнули зелёным светом, словно просканировав каждого из нас. Я попытался разглядеть её глаза, но она быстро опустила голову.
– Хорошо. Следуйте за мной, – произнесла старуха и скрылась в темноте.
Óдин шумно выдохнул и, кивнув нам, первым вошёл в дом. Медленно и с опасением, мы двинулись следом за ним.
На улице стоит яркий день, а внутри дома царит полумрак. В воздухе стоит затхлый запах.
Окна занавешены плотными шторами, которые, однако, имеют небольшие прорехи. На полу лежит ковер, покрытый толстым слоем грязи. По периметру помещения расставлены коробки разного размера. Из некоторых из них виднелись какие-то детали, а в одной из коробок я даже разглядел грязную детскую куклу.
Интересно, что Программа определила все эти вещи как хлам и мусор.
Старуха осторожно ступала по вытоптанной в ковре дорожке, обходя все преграды. Мы следовали за ней.
Она подошла к низкому дверному проёму, занавешенному грязной серой тканью, и, отодвинув её, вошла внутрь. Óдин, согнувшись почти пополам, вошёл следом за ней. Нам с Форром пришлось сделать то же самое.
Разогнувшись, я замер, оглядывая помещение: чистое, светлое, просторное.
Через широкое окно в комнату проникает яркий солнечный свет. Ничего вычурного: деревянный стол, стулья, лавки, русская печка и кованый сундук в углу. На полу простые, но чистые ковровые дорожки. При этом внутри дом оказался больше, чем снаружи.
Казалось, мы попали в другое измерение – настолько сильно этот дом отличался от всего, что я видел до этого. И главное – никакой информации, позволяющей идентифицировать мебель и предметы в доме, словно Программа их не видела. Словно она не видела весь этот дом.
Пока мы топтались на пороге, старуха подошла к деревянному стулу, который стоял у печи, и начала медленно снимать с себя балахон. С каждым движением она менялась, становясь выше. Аккуратно повесив балахон на спинку стула, она обернулась, с лукавой улыбкой глядя на нас.