К слову, думаю, можно в какой-то степени понять и Сталина. Хотя и поступала информация о точной дате надвигающейся войны, но ведь был и договор о ненападении. И самое главное: гарантом передышки, казалось, выступала сама история и вытекающий из нее один-единственный военно-политический вывод — все военные стратеги предостерегали категорически избегать войны с Россией. Судьба Наполеона наилучшим образом иллюстрировала эту мысль. Общеизвестно было, что Гитлер договорился со Сталиным. Да, его дивизии продвинулись к границам СССР, но немецкий солдат уже рассматривал в бинокль противоположный берег Ла-Манша. Идти войной на СССР, воюя с Великобританией, было бы безумием. Безумцем же Гитлера считали в Советском Союзе фельетонисты и карикатуристы. Так что кинокадры с сурово замершими лицами, как и рассуждения о сталинской глупости, думается, не совсем точно передают в целом палитру политических замыслов, настроений и чувств лета 1941 года.
Наш герой был как раз представителем того незначительного меньшинства, которое менее всего интересовали происки империалистов. Слово «война» выбросило его мгновенно из лаборатории, и он первым делом кинулся на вокзал, наивно полагая, что, как всегда, в скорости окажется среди родных в Баку.
Вот он легко спрыгивает с трамвая у Курского вокзала и… в оцепенении замирает на остановке. Знакомая площадь перед вокзалом запружена человеческой массой. Всеобщий гвалт, шараханье толпищ из стороны в сторону. Крик и неразбериха. Нескончаемые горы мешков, чемоданов. Поезда, застрявшие на подступах к вокзалу. И растерянный взгляд Алекпера, преподавателя геофака, — он с двумя детьми, отчаянно ревущими, и бледной женой, то и дело поглядывающей в небо, словно вот-вот должны показаться немецкие самолеты.
Все людское скопище рыщет в поисках билета. К кассам не подступиться.
— Мне нужен один билет, всего один билет! — как заклинание повторяет Алекпер, вцепившись в Кашкая.
Тот молча протягивает обалдевшему от счастья коллеге свой билет. Мать хватает детей и бросается к вагону. Вагоны берутся приступом. Уже объявлена мобилизация. Командировочные хотят вернуться на свои предприятия, военные — в свои части. Первые дезертиры — бегут подальше от Москвы. Лучше на юг, там тепло, там горы, туда немец не скоро доберется. Все куда-то бегут. В метро — гробовое молчание. И мусор. Словно в московскую подземку ворвался чудовищный вихрь, разметав по перрону клочья бумаги, газеты, окурки, — чего никогда не бывало в мраморной московской подземке, где еще недавно было чисто и празднично.
Это людское смятение в центре Москвы закончится скоро — власть наведет порядок железной рукой военного времени. Однако, прежде чем Мир-Али Кашкай сядет в вагон отъезжающего поезда Москва — Баку, ему придется еще несколько дней курсировать между Академией и Курским вокзалом, окунуться в море слухов, которые, казалось, преследовали поезд, несущийся по просторам объятой войной страны. «Немцы взяли Киев и Харьков!», «Дорога на юг перерезана!», «Поезд возвращают в Москву!» — чего только не наслышались пассажиры в вагонах, в одном из которых добирался до Баку Кашкай в июле 1941 года.
Дома его уже и не ждали. «Нам сказали, что ты уже в действующей армии. Мобилизовали прямо в Академии», — сообщила ему Рахшанде, еще не оправившаяся от перенесенного потрясения.
УРОКИ ИСТОРИИ
Страхи домашних, при всей своей реалистичности, оказались изрядно преувеличенными.
— С учеными будут разбираться потом. Сейчас не до вас. Нужно будет, пришлем повестку, — отрывисто отрапортовал мрачного вида, с воспаленными от бессонницы глазами военком, к которому явился Кашкай сразу по прибытии в Баку.
В военкоматах — столпотворение. У каждой двери длиннющая очередь. На улице играет духовой оркестр. Под медь труб рыдают старушки. Мужчины, одетые кто во что, растерянно утешают провожающих. Улицы как-то сразу обезлюдели.
Слезы, всхлипы и рыдания в домах, на работе — ушел на фронт муж, сын, брат. Потускневшие лица, глаза, полные безнадежного ожидания. И вновь слезы, всхлипы и рыдания — пришла «похоронка». Сначала одна, две, десять, потом счет пошел на сотни и тысячи.
Счет потерям в войне для Кашкаев открылся в семье среднего брата Мир-Таги. Один за другим ушли в действующую армию все пять братьев Султан-ханум, жены Мир-Таги. И до конца войны стучалась в дверь Мир-Таги черная весть: то с Керчи, то из Сталинграда. Последняя пришла из Польши…
В 1942 году проводил на фронт Мир-Али Кашкай своего любимого племянника, сына Рахшанде-беим — Салахаддина. Он после третьего курса медицинского института сразу оказался в армии Рокоссовского. Вместе со своим полевым госпиталем офицер Салахаддин Рафибейли прошагал дорогами войны до самого Берлина. Дни считались праздничными, когда Совинформбюро сообщало об удачных военных операциях Красной армии, а также, когда с фронта поступали письма. По письмам Салахаддина его мать, Рахшанде, угадывала, как ее сын рос, мужал, становился первоклассным врачом. Он вернулся с войны опытным хирургом, капитаном медицины, стал известен в Баку как один из лучших хирургов, удостоился почетного звания «Заслуженный врач Азербайджана».
Иная участь была уготована его младшему брату Мирзе, также готовившемуся стать врачом. Холодной зимой 1942 года он простудился и слег. Тогда многие умирали от недоедания, туберкулеза, обыкновенного воспаления легких. Лекарств не хватало, их просто не было. Переломы и вывихи выправляли костоправы, а от всех остальных хворей лечили знахари и бабушки, никогда не расстававшиеся с травами, цветками, диковинными ягодками и корнеплодами. Двустороннее воспаление легких, которое свалило семнадцатилетнего юношу, можно было одолеть только пенициллином. Его нигде не нашлось, даже в правительственной клинике, в которой состоял на учете Мир-Али. Однажды поздно вечером бедная Рахшанде позвонила брату: «Мирза хочет тебя видеть».
Бледный и исхудавший, он лежал на узкой железной кровати, накрывшись тонким одеялом, и, казалось, спал. Его лицо не выражало никаких чувств. На всем его облике лежала печать отрешенности, отчего у молча вошедшего в комнату Мир-Али возникло ощущение потусторонности происходящего.
— Дядя Мир-Али, сыграйте мне на скрипке, — попросил юноша слабым голосом. Кашкай бросился домой за инструментом, который давненько не брал в руки. Вскоре он был у кровати больного. Он знал, какую мелодию хотел услышать в последние минуты своей жизни юноша. Когда-то Мир-Али любил играть над колыбелью маленького Мирзы сонатину № 12 Паганини, отчего она и запомнилась ему. С ней, полюбившейся ему мелодией, Мирза и покинул этот мир…
Спустя полгода смерть также неожиданно забрала Мир-Таги, среднего брата, преподававшего в индустриальном институте. Он приехал в Шеки, где находился в экспедиции М. Кашкай, захотел повидаться, но…
С того скорбного дня и влились в семью Кашкаев Солмаз и Рена, дочери Мир-Таги. Они выросли вместе с детьми М. Кашкая, стали учеными. Многие до сих пор полагают, что это дочери покойного академика.
Словом, война косила с одинаковой беспощадностью и на фронте, и в тылу. Иногда Кашкаю казалось, что она целилась прежде всего в самых молодых и самых лучших. В те дни, может, и окрепло в Кашкае полное и абсолютное неприятие войны. В его понимании всечеловеческого побоища было что-то толстовское. Он воспринимал войну как массовое безумие человечества, ослепление человеческого разума. Позже он придет к мысли о необходимости избавить любым способом эту атавистическую склонность человека — решать мировые проблемы с помощью силы, массовых убийств, бессмысленных в своей сущности, какими бы высокими целями их ни облагораживали политики.
Эта позиция приведет его в ряды Пагуошского движения, выступая перед участниками которого М. Кашкай скажет: «На одном из дворцов в Генуе сохранилась надпись, которую никогда не пытались стереть, хотя слова надписи принадлежат самому Бенито Муссолини. Может быть, потому, что его афоризм не лишен здравого смысла: «Война — это урок истории, который народы никогда не могут до конца усвоить».