Из воспоминаний Исмаила Ибрагимова, старейшего академика АН Азербайджана (автор проинтервьюировал его в 2007 году, когда академику минул 91 год):
«В самом конце войны меня вдруг вызвали в штаб армии, и я получил приказ следовать в Баку. Как оказалось, со всех фронтов отзывают воинов-азербайджанцев, имеющих какое-то отношение к науке. Обо всем этом мы, группа молодых солдат и офицеров, узнали уже в высоких инстанциях Баку. Определить место нашей новой службы предстояло уже в самой Академии наук. Так мы оказались в кабинете президента АН Азербайджана Мир-Асадулла Мир-Касимова. Пожав каждому из нас руку, расспросив о фронтовых делах и нашей прежней жизни в вузах и лабораториях, президент повел беседу об Академии, научно-исследовательских институтах, нехватке кадров и о том, какие надежды в связи с этим возлагаются на нас, бывших фронтовиков, людей привыкших к дисциплине, умеющих добиваться поставленных Родиной высоких целей. Тут зазвонил телефон. Подняв трубку, Мир-Касимов несколько раз ответил своему собеседнику односложно: «Да». Затем, молча послушав, так же односложно возразил: «Нет». Ответ, судя по тому, что на другом конце провода тирада продолжилась, не удовлетворил собеседника. После длительной паузы Мир-Касимов в той же тональности, спокойно произнес фразу, от которой мы похолодели: «Мир-Джафар, я сказал, что не могу этого сделать!» Тут-то мы сообразили, что телефон-то был не обычный — правительственный и разговаривал президент с Самим. С Багировым. Ни в те тяжелые времена, ни позже, когда также не просто все было, мне не приходилось быть свидетелем такой твердости, непреклонности, умения с достоинством оградить академический мир от навязчивой партийной «опеки».
Возглавив Академию, ежедневно занимаясь совершенствованием его структур и субструктур, Мир-Касимов, Кашкай, как и другие представители «могучей кучки» отцов-основателей Азербайджанской национальной академии, проявляли поразительную принципиальность в подготовке и продвижении высококвалифицированных научных кадров, сохраняя объективность и беспристрастность. Учили ценить людей по их делам. А если уж приходилось высказываться критически, то они это делали невзирая на лица, авторитеты и занимаемые должности. Пожалуй, в памяти ученых М. Мир-Касимов остался первым и единственным президентом Академии наук, который категорически не допускал вмешательства высоких партийных или правительственных органов в научный процесс и дела. Однажды ему пришлось указать место и одному из высокопоставленных функционеров ЦК Компартии Азербайджана.
Случилось это на заседании президиума, но присутствие достаточно широкого круга людей не остановило президента, вынужденного, как и все, выслушать длинную речь представителя партийного руководства, полную грубых и необоснованных обвинений, мелких придирок к ряду руководителей академических институтов и членов президиума. Высокое партийное лицо полагало, что сама его должность позволяет высказываться по любому вопросу и учить, как вести исследовательскую работу даже ученых, на которых он смотрел как на подчиненных.
Неожиданно Мир-Касимов прервал его выступление, обратившись к нему с вопросом: «Кто вы? Представьтесь для начала членам президиума».
Пикантность ситуации заключалась в том, что профессор Мир-Касимов прекрасно знал самого партийного чиновника и даже был знаком с его отцом. И это было известно присутствующим.
После некоторого замешательства чиновник объявил: «Я третий секретарь ЦК Компартии». Ответная реакция президента Академии была еще более неожиданной. Связавшись по правительственному телефону с самим Багировым, после обычного обмена приветствиями Мир-Касимов отчеканил: «Если вы доверяете мне и членам президиума Академии наук, прошу вас избавить нас от мелкой опеки и вмешательства «третьестепенных лиц» в дела Академии наук».
После короткого разговора по телефону с шефом секретарь ЦК собрал свои бумаги и молча покинул заседание.
Не такой человек был Мир-Джафар Багиров, чтобы упускать что-либо, а тем более Академию наук, из-под своего жесткого контроля. Не терпел он и возражений, не умел прощать непокорных. В бурном потоке нелегких трудовых буден инцидент стал уже было забываться, и все уже решили, что президент Академии наук настоял на своем, как… Произошло это в 1947 году в здании Азербайджанской государственной филармонии, где, как обычно, проводилось важное партийно-правительственное мероприятие. После его окончания, покидая филармонию, М. Багиров внезапно повернулся к стоявшему поодаль президенту АН, и сквозь его роговые очки недобро сверкнули глаза: «Товарищ Мир-Касимов, довольно вам быть беспартийным. Давно уже настало время вступить в ряды партии». Филармония замерла. И в наступившей тишине раздался спокойный голос президента: «Это невозможно, товарищ Багиров».
Рассказывают, что, приехав через несколько минут на работу (Академия тогда располагалась не на проспекте Нариманова, а в двух шагах от филармонии, там, где ныне располагается Президиум АН Азербайджана), М. Мир-Касимов увидел коридоры помещения опустевшими — ни научных, ни технических работников, двери же собственного кабинета опечатанными. Так Национальная академия лишилась своего первого президента.
Что двигало 64-летним ученым, без колебаний возразившим всесильному партийному диктатору? Что означало его непреклонное «Это невозможно!»?
Учти, читатель, время, когда происходит это поистине драматургическое действо, послевоенное, место — партийное правительственное собрание и главное действующее лицо — Мир-Джафар Багиров в зените славы и всесилия. Имел ли в виду Мир-Асадулла Мир-Алескер оглы Мир-Касимов свое сеидское происхождение? Для главы азербайджанских большевиков Багирова это звучало бы вызовом — потомок Магомета не может быть большевиком! А может, он имел в виду, что на седьмом десятке лет, прожив вне политики несколько бурных эпох, трудно стать партийным человеком?
Может, и подумал бы Мир-Касимов о вступлении в партию, если бы к этому непростому решению пришел сам, а не вследствие сурового, унижающего человеческое достоинство предостережения «Хозяина». Как и все люди с развитым чувством собственного достоинства, Мир-Касимов не любил, когда на него давили, и в этих случаях действовал наперекор всему.
На следующий день Кашкай молча пожал руку своему другу и единомышленнику. А тот, прочтя в его глазах застывший вопрос, просто сказал: «Я не мог поступить иначе. Вы бы первым перестали меня уважать».
Позже многие ученые оказывались в положении Мир-Касимова. Не всем удавалось достойно выбраться из опасной ситуации. Легендой стал один из ответов М. Кашкая все тому же Багирову. Выступая на представительном собрании, на котором обсуждалась работа Президиума АН Азербайджана, академик-секретарь, говоря о нехватке кадров, заметил, что для подготовки классного ученого требуется минимум лет 15–20.
— Что же, следует годами ждать, пока вы раскачаетесь? — раздался суровый голос из президиума.
Зал замер. Смолк и оратор.
— Вам надо подумать о том, как сократить сроки подготовки научных кадров. Уверен, что достаточно и трех-четырех лет! Что вы на это скажете?
— Конечно, можно поступить и таким образом. Но что нам скажут за такую подготовку через пятнадцать лет — вот в чем вопрос. Брак из-за низкой квалификации инженера измеряется сотнями рублей. Неточность в научном исследовании может стоить миллионов. А то и больше.
Эти сюжеты я решил ввести в свое повествование не только для того, чтобы показать вольнолюбие отцов-основателей Национальной академии наук Азербайджана. Разные люди возглавляли ее в последующем. Были среди них и выдающиеся фигуры, и не очень. Всякое им приходилось выслушивать и сносить от общения с партийными вождями. Но тот уровень независимости, автономности, демократичности, который прививался в описываемые времена, так и остался воспоминанием о золотом веке азербайджанской академии. Он так и не получил своего развития. Увы… Хотя, справедливости ради, надо сказать и о том, что качество научных исследований и количество научных организаций, масштабы научного поиска выросли в последующие четыре десятилетия (до перестройки!) неизмеримо. Но это уже другой разговор.