Есть еще одна история, о которой и сегодня вспоминают в Институте геологии АН Азербайджана.
Как-то в один из послевоенных дней, придя в лабораторию, профессор обнаружил за своим микроскопом худосочного малыша, с интересом разглядывавшего прибор.
— Нравится? — спросил Кашкай. — Это микроскоп, и он умеет заглядывать внутрь вещей.
Он усадил мальчика вновь за стол, и они вместе стали рассматривать структуру только что доставленных пород. За этим занятием и застала их Зейнаб, уборщица, чьим сыном, как оказалось, и был Ибрагим — так звали малыша.
Мальчик, как и многие дети в ту пору, рос без отца, который погиб на войне. М. Кашкай как бы взял шефство над ним: покупал обновки по праздникам, помогал материально, а когда тот подрос — стал брать в экспедиции вместе со своими детьми. Впрочем, Ибрагим к тому времени стал чем-то вроде помощника профессора. К окончанию школы он уже знал и умел многое из того, что еще только постигали студенты геофака, куда он, не раздумывая, поступил по рекомендации своего покровителя. Учился он хорошо, писал вполне зрелые статьи. И, когда поступил в аспирантуру, профессор стал его научным руководителем.
Первая его статья о термических исследованиях и фазовых превращениях алунита вышла в соавторстве с М. Каш-каем. Учитель помог не только практическими советами, но и счел нужным поставить свою подпись под статьей. Для академика Кашкая эта была не бог весть какая работа, но для научного признания аспиранта она значила многое. Успешно защитив кандидатскую диссертацию, он опубликовал впоследствии несколько серьезных исследований. Он был из тех, кто находился рядом с учителем до последних дней, а когда его не стало — стал собирать по крупицам архив М. Кашкая, пробивал вместе с другими учениками идею создания музея академика.
Учеников у Кашкая было немало, в том числе и достаточно именитых академиков, докторов, профессоров. Но только Ибрагим Бабаев остался в памяти своих коллег как «Бала-Кашкай», что можно перевести и как «Маленький Кашкай», и как «Дитя Кашкая». Он не надолго пережил своего учителя. В смутные годы «демократического» безвременья пожар спалил то, чем он занимался всю оставшуюся часть своей недолгой жизни, — архив Кашкая, который он фактически превратил в музей. И сердце его не выдержало…
К сорока годам на Востоке редко кто остается холостым, а азербайджанскому академику это вообще как-то не пристало. В таком возрасте мужчины часто ударяются в бурную жизнь, упиваясь неожиданной свободой. Другие, пережив первый неудавшийся брак, начинают строить новую жизнь с учетом сделанных ошибок и увлечений молодости. У Кашкая был маленький сын, росший без матери, и именно это обстоятельство сподвигло его решать эту проблему кардинально. По меркам советского времени он был весьма обеспеченным человеком, имел не только персональную, но и личную машину, хорошую квартиру в центре города, на улице Азизбекова, и, несмотря на молодость, был одним из самых известных людей Азербайджана.
Так что ничто, казалось, не мешало ему заняться своей личной жизнью. Разве вот только душа…
А душа, освободившись, наконец, из-под пресса рассудка, стала смотреть по сторонам и скоро выглядела среди сотен людей, пришедших в Театр оперы и балета, обаятельную девушку по имени Улдуз.
Это была дочь Мир-Дамата Сеид-Гусейн оглу, скромного бухгалтера из Гянджи. О разнице в возрасте в 18 лет не думалось — он чувствовал себя молодым. На красивого академика бросала взгляды не одна студентка мединститута, куда зачастил Кашкай после упомянутого случайного знакомства.
Азербайджанские народные обычаи хороши тем, что ухаживания, предшествующие союзу молодых, не могут продолжаться бесконечно долго. Будущий жених обязан как можно быстрее легализовать свое отношение, подтвердив серьезность намерений. Иными словами, если она тебе по душе и не сторонится тебя — засылай сватов.
Свое сорокалетие Кашкай отметит свадьбой.
Душа не обманула его — брак оказался долгим и счастливым.
Улдуз-ханум пройдет с ним тропами всех его экспедиций: в Дашкесане, Кельбаджаре, Шуше, Лачине. Она будет всегда рядом — и в радости, и в печали. Будет любящей и любимой, надежной и верной. Она возьмет на себя все заботы о доме, семье и о нем, более всего нуждавшемся в спокойной и размеренной жизни.
Старшей дочери он даст имя своей матери — Хабибы, младшую назовет Айбениз. Чингиз будет расти вместе с ними.
Он с головой погрузится в работу, зная, что за его спиной — все лучшее, что у него сейчас есть.
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
ПРИЗНАНИЕ
Новая послевоенная жизнь началась для Кашкая с газетных строк. В полном недоумении он читал: «Ахматова является типичной представительницей чуждой нашему народу безыдейной поэзии. Ее стихотворения, пропитанные духом пессимизма и упадничества, выражающие вкусы старой салонной поэзии, застывшей на позициях буржуазно-аристократического эстетства и декадентства… наносят вред делу воспитания нашей молодежи и не могут быть терпимы в советской литературе».
Откинувшись в кресле, он повторял запомнившиеся ему строки: «Иная близится пора, / Уж ветер смерти сердце студит, / Но нам священный град Петра / Невольным памятником будет…»
«И что тут пессимистического, упаднического?» — спрашивал себя академик, вспоминая конференц-зал родного Петрографического института, благоговейную тишину, в которой таинственной мелодией звучал голос поэтессы: «Я говорю: «Твое несу я бремя / Тяжелое, ты знаешь, сколько лет. / Но для меня не существует время / И для меня пространства в мире нет».
«Неспроста все это, — подумалось ему. — Сигнал для других поэтов, сильных как раз идеями. Да и для критиков — искать и найти собственных Ахматовых».
Так и случилось. Замелькали знакомые имена, и среди них — подруга юности Нигяр Рафибейли. Не успели расправиться с безыдейными, тут же принялись за тех, кто увлекается иностранщиной. Стали звучать осудительные речи: «На новогодних балах, вечеринках танцуют исключительно барыню, краковяк, польку, как будто полька исконно азербайджанский танец».
Борьба с иностранщиной к геологии никакого отношения не может иметь: «Мы, геологи, люди Земли!» Но тут и ошибся Кашкай. Один из первых ударов был нанесен по нему. Оказалось, что и в геологии может быть преклонение перед иностранщиной. И взялся доказывать это человек известный, можно сказать, академический, коллега. Статья, написанная им, мало кого убедила, хотя и приводился в ней длинный перечень иностранных фамилий зарубежных ученых, к которым, по его мнению, слишком благоволил академик Кашкай.
В президиуме посмеялись, отмахнулись и забыли это как глупый анекдот. Академики и представить себе не могли, началом каких шокирующих обвинений станет то, что они назвали бредом, к какой ужасной цепи событий он приведет…
Зря, зря отмахнулись члены президиума…
То, над чем посмеивались академики, вызвало пристальный интерес у кого-то в партийных верхах. И вот уже следует вызов в ЦК. На седьмой этаж. Нет, не с газетной статейкой знакомят Мир-Али Кашкая. Ему придется внимательно изучить многостраничный текст относительно собственной антинародной и антигосударственной деятельности. Имена иностранных ученых всего лишь цветочки. Главное обвинение посерьезней: «Своими научными изысканиями академик Кашкай фактически привязал нефтяные богатства республики к территории шахского Ирана. Таким образом, он подвел научную базу под происки империалистов, мечтающих лишить азербайджанский народ его природных богатств»{85}.