В кругу ученых, разумеется, посмеялись бы и над этим бредом, но в партийных кабинетах не склонны были отшучиваться от обвинений бдительного советского ученого: «Вопрос будет рассматриваться на Бюро ЦК. Завтра в 17.00. У вас есть возможность подготовиться. Члены Бюро готовы выслушать ваши доводы в ошибочности или неточности изложенных в данной статье утверждений».
«Самое смешное то, что обыкновенный пасквиль здесь склонны считать научной статьей», — грустно подумалось Кашкаю, всю ночь тщательно выписывавшему свои контраргументы на нескольких листах бумаги.
Тот же кабинет — с давящей тишиной, тот же холодный взгляд, отстраненные лица высокопоставленных чинуш с ханжескими физиономиями. Чопорные и самодовольные.
— Готовясь к сегодняшнему выступлению, я успел просмотреть порядка тридцати наиболее ценных работ всех ведущих советских ученых-геологов, — начинает не без волнения Кашкай. — На большее у меня просто не было времени. Так вот, в каждой из этих работ (список прилагается) цитируют, упоминают научные труды, идеи немецких естествоиспытателей. Это делается вовсе не из особого почтения или поклонения, а ввиду того простого факта, что именно они внесли существенный вклад в науку о Земле. Современные геологи, развивая те или иные теории, не могут не соотносить свои научные исследования с идеями своих предшественников… Если следовать логике автора материала (Кашкай намеренно избегает слова «статья»), ставшего причиной нынешнего обсуждения, то до меня, Кашкая, ярыми сторонниками упоминаемых тут немецких ученых являются подавляющее большинство представителей советской геологической науки. И еще. Наряду с зарубежными учеными, я, как любой другой исследователь, обращаюсь к трудам выдающихся советских геологов, в том числе и азербайджанских. (Кашкай долго колебался, упомянуть ли имена своих учителей: Левинсона-Лессинга, Ферсмана, а также ряд других советских теоретиков, фамилии которых прозвучали бы для слуха партийного синклита иностранными. В конце концов решил обойтись без конкретики. И правильно сделал!) Тут нет ничего личного. Это обычный исследовательский подход, который позволяет изучить и сопоставить как можно большее число мнений и добиться объективных выводов и суждений.
Чей-то голос: «С этим вопросом ясно. Зачем вам понадобилось связывать наши нефтяные и иные богатства с Ираном?» Он не успел определить, кому принадлежала реплика, и растерянно повернулся в сторону Багирова. Тот о чем-то тихо переговаривался со своим соседом справа. Перехватив вопросительный взгляд выступающего, он резко обронил: «Продолжайте. Отвечайте на заданный вопрос».
Кашкай: «Автор материала, к сожалению, спорит с очевидными научными фактами, касающимися геологических структур земной коры, разломов Малого Кавказа, имеющих естественное продолжение дальше в Иране. Как раз речь идет, кстати, о той ее части, которую принято называть Южным Азербайджаном. Хочу сказать, что подвергнутые критике мои, чисто научные, суждения относительно идентичности геологических пород в южной и северной частях Азербайджана и о пользе, которую мог бы извлечь наш народ из этого, я изложил в пространной записке руководству республики. Записка была подготовлена после моей командировки в Иран, и в ней были поставлены вопросы, имеющие перспективное государственное значение для Азербайджанской ССР. Об этом я писал также в ряде своих научных публикаций, считал нужным выступить с лекциями перед учеными и студентами. Можно, пожалуй, поспорить с некоторыми выводами, относящимися к геологическому строению Малого Кавказа…»
Голос: «Пожалуй, этого не следует тут делать. Среди нас нет геологов, да и то, что вы изложите, имеет чисто научное значение. Тут речь о политике. О вашем отношении к Ирану…»
Тот, кто вопрошал, как хороший актер, выдержал паузу, которая для того, кто стоял на трибуне, показалась вечностью. Но отвечать надо.
— Это — вопросы чисто геологические, научные, никак не связанные ни с текущей политикой, ни с прошлой, ни с будущей. А если бы я высказался о космических телах, что, это послужило бы основанием обвинить меня в космополитизме?
Голос: «Иран, как известно, находится не в космосе…» Иронические улыбки. Легкий смешок.
Что последней фразой хотел сказать Багиров? На что намекал? Что бы там ни было, но «Хозяин» вдруг пустился в рассуждения о происках империалистов в Иране, о том, что не удалось удержать Южный Азербайджан. В ходе воспоминаний о недавних событиях в Тебризе было сказано, что многие наши люди тогда неплохо поработали. И все поняли, что это «неплохо» относится и к стоявшему на трибуне академику Кашкаю.
Стало быть, пронесло…
Благополучный исход судилища в ЦК, как ни странно, укрепил авторитет М. Кашкая. В глазах своих коллег и прежде всего недругов он получил как бы охранную грамоту. Обычно такой исход комментировался по-обывательски: «Пользуется поддержкой. Значит, кто-то покровительствует ему». Вот этого-то — высочайшего покровительства — у него ни тогда, ни много позже как раз и не было.
Как же удавалось ему избежать политических интриг, уцелеть в атмосфере нескончаемой борьбы «с безродными космополитами», да и с антипатриотическими группами?
ЗОНА МОЛЧАНИЯ
Не раз и не два сгущались тучи над головой нашего героя. Впрочем, только ли над его головой?
Едва смолкли пушки, как вновь пышным цветом расцвело доносительство. Я не склонен думать, что оно укоренилось в сознании и поведении многих людей исключительно как атрибут советского образа жизни. Стоило властям в США, примерно в те же годы, когда Кашкая вызывали «на ковер», объявить охоту на ведьм, как прагматичные американцы стали слать письма на соседей, на коллег, на каждого, кто не нравился, кто вызывал обыкновенную человеческую зависть.
Куда уж дальше — простой анекдот относительно шалостей Красной Шапочки с Серым Волком мог дать повод для серьезных размышлений о политической близости к «красным». То же — и в независимом Азербайджане: как только власти в конце 90-х инициировали процессы госпереворотов, тут же объявились солидные доктора наук, вполне респектабельные политологи, пожелавшие свидетельствовать на суде в пользу обвинения. Такова природа человеческая. Увы…
И все же по-разному ведут себя люди в условиях поощрения доносительства. Не всякий обращается к нему как к способу самоутверждения или сведения счетов. Не уловил я ни в письмах М. Кашкая, ни в рассказах его близких какой-то особой пристрастности к пережитому времени, к людям, которые причинили ему немалые неприятности. Он просто отвернулся от недружественных, завистливых взглядов, а о пережитом старался не вспоминать.
Был такой случай в жизни Мир-Али Кашкая. Один из его знакомых пожелал напомнить властям о его родословной, его непролетарском происхождении, а если быть точнее, о «буржуазных» корнях и имевшем место, как мы помним, родстве с мусаватистами. Не на один день омрачилась жизнь ученого. И вот после развязки этой истории к Кашкаю домой явился в ярости старший брат доносителя. Как потом выразился академик, с «карт-бланшем» в руках. Возмущенный поступком своего брата, он положил на стол перед Кашкаем чистый лист бумаги с собственной подписью в конце: «Напиши об этом подонке (было использовано иное, более крепкое словцо, обычно применяемое в ссорах азербайджанцами, но мы его опустим) всё, что ты думаешь, всё, что пожелаешь. Сам отправлю куда надо за собственной подписью!»
Кашкай разорвал в клочья бумагу: «Ты предлагаешь не самый лучший способ сатисфакции. Самое лучшее — забыть об этом. Запомним — будем мучиться, покоя лишимся. Предпочтем мстить, сами до ногтей измажемся в грязи, свет мил не будет. И главное — мстительность не имеет конца. Не потому, что не приносит удовлетворения, а потому, что она прилипчива. Так что оставим инцидент в прошлом. А что касается обидчика, то будем считать, будто и не было его. В нашем отмщении он увидит оправдание своего поступка, а этого допускать нельзя. Пусть себе живет со своей нечистой совестью…»