Была во всех этих несправедливостях любопытная черта, о которой, как мне кажется, предпочитают не распространяться многочисленные литераторы, избравшие сталинские репрессии темой своих исследований или описаний.
Жить с клеймом родственника «врага народа» было не то что непросто — небезопасно. Соседи переставали раскланиваться, друзья — звонить, родственники — заходить. Наиболее благоразумные и дальновидные из родичей меняли фамилии и место проживания. Вокруг репрессированных семей вырастала зона молчания. Не было в том ни ненависти, ни вражды, больше страха, порой злорадства и почти никогда — сострадания.
Инстинкт самосохранения действовал безотказно. К этому люди как-то даже привыкли, как к неприятному и, увы, неизбежному обычаю. Как и к тому, что доносители продолжали жить своей жизнью, пользовались уважением коллег на работе даже после того, как началась реабилитация незаконно осужденных. А ведь если б мертвая зона отчуждения окружила бы их, доносителей, наверное, поубавилось бы представителей этого вида литературного творчества…
Так считают многие из жертв доносительства. Так кажется и мне, автору, в иное время и при иных обстоятельствах внимавшему почтенным профессорам, со страха ли, по велению ли душ своих — не все ли равно, свидетельствовавшим о несуществовавшем госперевороте. Так я и сейчас думаю.
А вот Кашкай полагал иначе: «Кто-то сказал: «А доносители — ведь те же жертвы…» Если и жертвы, то своего собственного предательства. Еще Плутарх заметил, что предатели предают, прежде всего, самих себя».
Но не могу не привести здесь и другие слова нашего героя: «Умение прощать — это величайший дар. Божий дар…»
Весной 1949 года пришли за Рахшанде, любимой сестрой. Пришли, как водилось, неожиданно и, как было принято, далеко за полночь. В 4 часа утра раздался стук в дверь академика Кашкая, где обычно ночевала Рахшанде, когда ее супруг, агроном Фаррух, уезжал в командировку. Времени на сборы — пятнадцать минут. Куда и зачем — ни слова: «Вам всё объяснят потом».
Потом стало известно, что в те же часы, точно так же — под утро, постучали в дверь гостевого дома колхоза «Путь Ильича» Сабирабадского района, где остановился Фаррух Рафибейли, выехавший в глухую провинцию в связи с посевной.
Нелепее ситуации, в которой пребывал Мир-Али Кашкай в то раннее утро, трудно придумать. На глазах именитого гражданина, выдающегося ученого, академика-секретаря Академии наук Азербайджана, подняли с постели сестру и увезли в неизвестном направлении. Кому и куда звонить в такую рань? И кто мог помочь в этой ситуации?! И кому можно сказать, что твоя сестра арестована?
К полудню с превеликим трудом удалось разузнать, что арестованные Фаррух и Рахшанде Рафибейли высылаются за пределы республики. Куда? Неизвестно. Когда и откуда? Сегодня, со станции Баладжары.
Обычно люди, поплакав, попричитав, тихо повозмущавшись, принимались ждать конца драмы. Жаловаться было бесполезно. Да и рискованно. Отношения с репрессированным скрывались от постороннего взгляда, как нечто постыдное, порочащее, не подлежащее огласке, как недостойный поступок, как зараза.
Мир-Али, не раздумывая, бросился в Баладжары, более всего боясь опоздать к отправке поезда.
Шел сильный дождь, на улице было серо и пасмурно, отчего привокзальная площадь стала походить на заброшенное кладбище.
Он думал, что придется искать вагон, прицепленный к поезду, следующему в северном направлении. Оказалось, ссыльных набралось на целый эшелон. Вагоны «товарняка» были забиты «врагами народа», свозимыми в Баладжары со всех уголков республики.
Академик метался от одного вагона к другому, заглядывал в створы дверей — ничего, кроме бледных лиц и испуганных глаз.
Сколько раз он прокричал имя сестры? Сколько времени бегал от вагона к вагону, от одного конвоира к другому, боясь, что не успеет увидеть ее, чтобы хотя бы своим присутствием поддержать, вселить надежду.
А людей все подвозили и подвозили в грузовиках, крытых машинах. Иногда целыми семьями. Отверженные, изгоняемые, они волокли свои жалкие пожитки, испуганно карабкались в кошмарные товарные вагоны, пропитанные ужасом и бедой.
Свистки паровоза, крики конвоиров…
Удивительно, что никто его не остановил, не спросил, чего он тут, в зоне оцепления, бегает? Видимо, посчитали своим. И кто-то из конвоиров, в конце концов, показал ему начальника поезда. Тот тоже, ошалевший уже от всего, не стал разбираться, кто и зачем — раз здесь, значит, так нужно, быстро нашел в списках фамилии. Все расписано — куда, в каком вагоне (были бы полки, и их бы указал) — и даже распорядился разместить ссылаемых родичей М. Кашкая в одном вагоне.
Случались, оказывается, и такие чудеса на этом свете.
А потом пришла весточка от Рахшанде из Сибири, из Бахчарского района Томской области, где им предстояло провести на поселении долгие 9 лет. Жили Рахшанде и Фаррух Рафибейли в болотистом районе, который сами томичи называют самым гнилым местом в области. Работал Фаррух там агрономом. Не было ни у него, ни у Рахшанде никакой вины. Лес рубят, щепки летят — все упрощалось в этом сложном мире. Вот и выселяли в Сибирь потомков бывших беков. Благо большинство из них были хорошими специалистами.
Большая беда обожгла многие семьи. Полистайте газеты тех лет, и вы прочтете, как на собраниях трудовых коллективов чья-то жена заявляет с высокой трибуны: «Я презираю себя за то, что ношу под сердцем ребенка врага народа!»
И это не самое душераздирающее признание.
Это потом, когда оставшиеся в живых стали возвращаться, скольким же братьям, сестрам, мужьям и женам пришлось прятать глаза? Иные семьи так никогда и не воссоединились — не забыли и не простили своих близких те, кого предали.
Да что об этом говорить. Не лучше ли помянуть тех, кого беда не сломила, а сплотила, сделала ближе и роднее. Немало времени прошло с той поры, а помнит каждый в роду Кашкаев, как Мир-Али поддерживал сестру и ее мужа, по-отцовски помогал своим племянникам, делал всё, чтобы они не поддались отчаянию, не сломались, не озлобились.
Позже, особенно в горбачевскую эпоху, было много написано и сказано о сменявших друг друга идеологических кампаниях, проводившихся в Советском Союзе «под видом дискуссий», что, однако, ничуть не отражалось на репрессивном характере этой новой партийной линии. Однако до странности мало, ничтожно мало было сказано о причинах, вызвавших к жизни эти дискуссии.
Чем был вызван интерес Сталина и партийных идеологов к литературе и искусству — понятно. Очевидно, таким образом предполагалось ободрить людей, уставших от войны, бесконечных трудностей и жизненных невзгод. Так понимали они задачи строительства общества всеобщего оптимизма. Но что стояло за бескомпромиссным преследованием «вейсманистов-морганистов»? С чего вдруг в 1947 году подвергся остракизму учебник Г. Ф. Александрова «История западноевропейской философии»? Кто откопал «народного» академика Трофима Денисовича Лысенко, зачем надо было громить генетиков, кто додумался назвать кибернетику «буржуазной лженаукой»?
На это ясного ответа так никто и не дал.
А началось все в 1946 году, когда вышло разгромное постановление ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград», издававшихся в Ленинграде. Поражал сам стиль партийного документа, авторы которого, обвинив Зощенко и Ахматову в сочинении «идеологически вредных безыдейных произведений», сочли возможным назвать их «пошляками и подонками литературы». В Баку тут же кинулись искать собственных «пошляков». Выбор пал на Мехти Гусейна за «уход от современности в историческое прошлое». Допустил писатель эту оплошность тем, что сочинил драму «Джеваншир» — об очень важной в историческом смысле странице из истории страны.