На основании изучения большого количества советской и иностранной литературы автор монографии пришел к ряду важных выводов общетеоретического характера относительно изверженных пород и рудообразований. «В частности, исследователь предложил оригинальную классификацию вулканогенных обломочных пород…»{102}
Любопытно, что в интервью и статьях тех лет М. Кашкай, доказывая необходимость вовлечения в народное хозяйство богатств Дашкесана, раз за разом акцентировал внимание общественности на необходимости бережного отношения к природе.
«Мы, геологи, в двойственном положении. Профессия делает нас близкими к природе, мы ценим, боготворим ее красоту. Бесконечно радуемся, что разведанные месторождения вступают в эксплуатацию, нам это — как награда. Проходит время, видишь, как рудники и заводы калечат природу, — и совесть тебя грызет, и хоть криком кричи! Научится ли человек — и брать у природы, и сполна возвращать ей?»{103}
И сказал однажды почти в отчаянии, когда увидел на апшеронских пляжах замазученные трупы несчастных моржей: «В двадцатом веке человечество не уставало радоваться выдающимся изобретениям и великим открытиям, мы почти визжали от восторга. Упивались своим всесилием, всесилием над природой. А не получится ли так, что в следующем, двадцать первом столетии, придется человечеству вздыхать и рыдать, чтобы вымолить прощение у Природы за беды, учиненные над нею».
«МНЕ ВСЕГО ПЯТЬДЕСЯТ!»
— Я нахожусь ровно в середине моего жизненного пути. Я проживу сто лет. Ни годом меньше. Понимаю, что успею порядком надоесть вам, но ничего тут не поделаешь. Как бы много я ни трудился, мне не успеть за иные сроки осуществить все мои замыслы, закончить все мои работы.
Так полушутя, полусерьезно в коротком тосте Кашкай высказался о себе, о своем долге перед наукой и Родиной. Родина отметила юбилей ученого, одного из самых именитых академиков, присвоением почетного звания «Заслуженный деятель науки Азербайджанской ССР». В связи с 50-летием и за заслуги в развитии геологической науки и в деле подготовки научных кадров, как говорилось в указе Президиума Верховного Совета Азербайджанской ССР.
Много это — 50 лет или мало?
Кашкай: «Смотря для кого. Я, например, говорю — мне всего 50! Иной, смотришь, вздыхает: «Полвека топаю по земле…»
Утро в горах наступает быстро, солнца еще не видно, но на горизонте уже появилась малиново-красная полоска, и вскоре поверх облаков выпархивают первые яркие лучики.
Лагерь геологов располагался на дне ущелья, рядом с бесшумным, чистым ручьем. Вдоль него громоздились валуны, и это каменное величие обрамляла вечная зелень гор.
По ущелью продвигаются цепочкой. Друг за другом. Надо добраться до участка, пока солнце не поднялось над вершинами Кельбаджар. Пока не зависнет над головами путников раскаленное марево зноя.
Отряд геологов пробирается по узкому ущелью за Агда-баном. Солнце движется к зениту. Слева и справа — пики гор. А долина — куда ни глянь — расцвечена маками. Всадники выстроились на узкой тропе друг за другом, словно дозор пограничников. Впереди на коне Джебраил Азадалиев, он как бы за проводника, за ним — профессор, далее осторожно ступает навьюченная палатками, провизией, снаряжением геологов «кавалерия» полевой экспедиции. До стоянки еще часа два перехода. Солнце припекает, пора бы и передохнуть. Но профессор слегка припустил поводья и явно наслаждается легкой рысцой, увлекая за собой конную вереницу.
— А что, профессор, может, устроим скачки? Дорога у нас ровная, долина, что твой «Джидыр-дюзю».
Профессор помнит, конечно, «Джидыр-дюзю» — гладкое, словно зеркало, плато на окраине Шуши. Когда-то он учился здесь верховой езде. Но «Джеба», так он по-товарищески называет своего ученика Джебраила Азадалиева, напоминает о другом — о скачках, которые устроили геологи год назад, где Джеба на своем скакуне был первым.
Профессор вместо ответа легко присвистнул, шлепнув коня по крупу. И вот он уже несется по ущелью, прижав уши, а Кашкай даже не оглядывается на Джебу. Свист и топот конский, тяжелое дыхание животных. И маки, красным узором рассыпанные по зелени предгорья.
Потом, когда наездники отдышались и, спешившись, принялись вбивать колышки очередной стоянки, кто-то выговаривал Азадалиеву: «Нашел время состязаться. Тут горы, а не ипподром…»
А тот: «Плохо ты знаешь профессора. Он сам мне не раз говорил, что коня не подстегнешь, когда надо, — может обидеться, сбросит при случае. Будешь плестись — скорее устанешь. А за профессора беспокоиться не надо. У него тяга к конным состязаниям от природы. Видел, как подкармливает своего Алагеза? Как родное дитя — всегда что-нибудь вкусненькое припасет для него…»
Из воспоминаний Демира Ахмедова, инженера-металлурга из Дашкесана:
«Я был молодым человеком, когда познакомился с академиком М. Кашкаем на Дашкесанском горно-обогатительном комбинате. Дашкесан только-только обустраивался, шахтеры, рабочие, как, впрочем, и мы, инженерно-технический состав, жили, прямо скажу, в тяжелых условиях. Из-за бытовых неудобств, технических неполадок, отсутствия машин и оборудования все время возникали ссоры, особенно среди руководства комбината. С появлением академика мы старались сгладить возникшие неприятности, отводили ему лучшую комнату. Но в этом вопросе профессор был принципиален: «Как все — так и я!»
У нас был гостевой дом, мы его называли правительственным, для очень высокого начальства. И типовая гостиница. Начальство полагало, что по рангу академик должен быть поселен в «правительственном» доме. Кашкай же ни разу не изменил своему принципу: «Как все — так и я». Рабочий народ такое поведение особо ценит. Мы знали, если Кашкай на комбинате — никаких ссор, лишних разговоров быть не может. Однажды ему стало известно, что я незаслуженно, несправедливо понес наказание за срыв производственного плана. Все знали — срыв произошел не по моей вине. Советовали обжаловать решение администрации в вышестоящих органах, запомнить несправедливость и припомнить кое-кому, когда время придет. Профессор же сказал: «Не такая уж большая беда — выговор объявили. Таких вещей в жизни бывает много. Если каждый раз копить в душе зло — то на одного, то на другого — промучаешься всю жизнь и сколько озлобленных вокруг тебя соберется?! Учись, сынок, делать добро. Делай добро даже тем, кто с тобой несправедливо поступил. И ты почувствуешь, как изменится вкус жизни…»
Крепко запомнились мне эти слова. Может, потому и дожил я до глубокой старости. Передал эти слова детям и внукам. Вроде бы в них ничего мудреного, а смысл их узнаешь с годами — ведь мне старший объяснил, как правильно жизнь свою построить. Если бы каждый человек отвечал на несправедливость добром, тогда бы и зла меньше было на свете. К такому выводу я пришел на склоне лет…»
В 1955 году всемирно известные люди: Альберт Эйнштейн, Фредерик Жолио-Кюри, Бертран Рассел и другие — обратились к ученым всех стран с призывом поднять свой голос против использования атомной энергии в военных целях.
По большому счету, то, о чем говорили выдающиеся личности XX века, давно являлось предметом озабоченности многих их коллег в Советском Союзе.
Сообщение об атомной атаке, которой американцы подвергли японские города Хиросиму и Нагасаки в самом конце войны, когда разгром Японии был предопределен, в общей атмосфере военных реляций, победных салютов, радужных ожиданий первоначально не вызвало особого беспокойства общественности в Азербайджане. Широкие слои населения, в том числе и интеллигенция, плохо представляли себе масштабы разрушительной силы нового оружия. К тому же информация о ней в Советском Союзе дозировалась.
Но после фултонской речи Черчилля мало у кого оставалось сомнений, что военщина США фактически переходит к политике ядерного шантажа, острие которой направлено против Советского Союза. В обращении своих великих коллег М. Кашкай увидел как раз то, о чем не раз думал, обсуждал с академиками Мир-Касимовым, Мамедалиевым, Топчибашевым — необходимость обуздать ядерную гонку, избавить человечество от ядерной катастрофы.