Однако то, что радовало людей искренних, вызвало прямо противоположные чувства у других. Более того, оказалось, что в верхах также без особого энтузиазма относятся к возможному переезду Кашкая в Москву. Это сразу отразилось на его шансах участвовать в выборах в члены-корреспонденты Академии наук СССР. Конкуренция на академических выборах была острой.
Зная расклад сил, А. Яншин, от позиции которого многое зависело, писал в связи с этим М. Кашкаю: «Я в этом году в экспертную комиссию не вхожу, но на выборах, несомненно, в числе других буду выступать и за Вас. Я вообще считаю, что чем больше хороших ученых «мы выберем» на одно место, тем легче доказывать необходимость предоставления нам дополнительных мест на следующих выборах. Все необходимые материалы для разговоров и выступлений по поводу Вашей кандидатуры у меня имеются. Никто из Ваших конкурентов не обладает такой высокой научной продуктивностью, таким количеством интересных и научных работ. Глубоко уважающий Вас А. Яншин»{131}.
В другом письме Яншин, прекрасно разбиравшийся в тонкостях академической выборной системы, подал Кашкаю идею — хорошо, если руководство республики войдет в союзные инстанции с предложением о предоставлении дополнительного места. Такой способ продвижения национальных кадров в АН СССР практиковался, и на его применение в Москве шли с учетом того, что ученым из национальных академий трудно было конкурировать со своими московскими коллегами, располагавшими необозримыми связями и знакомствами в столице. Вовсе не случайно А. Яншин в одном из писем к М. Кашкаю открытым текстом писал: «Вот если бы Вы согласились переехать в Москву и возглавить ИГЕМ, тогда бы я устроил так, чтобы и А. П. Виноградов, и М. А. Садовский и голосовали бы, и агитировали бы за Вас»{132}.
Короче, самый короткий и точный путь на предстоящих академических выборах 1970 года представлялся в выделении дополнительного места. Предложение это руководство республики приняло, но…
Это был не первый случай, когда перед Кашкаем, выдвигавшимся в членкоры АН СССР, неожиданно опускался шлагбаум. Первый раз, в 60-е годы, его документы, так же как бумаги на нескольких других кандидатур, «забыли» своевременно отправить в Москву.
Из воспоминаний академика Б. Будагова:
«В 60—70-е годы большая группа азербайджанских ученых реально претендовала на избрание в членкоры Академии наук СССР. Я хорошо помню, как тогдашний президент АН СССР Несмеянов, будучи химиком, особенно благоволил к нашим академикам-химикам Муртузе Нагиеву и Али Гулиеву. В числе тех, кого прочили в союзные академики, был и Мир-Али Кашкай. Он, так же как и Муртуза Нагиев, Али Гулиев, Шамиль Азизбеков и ряд других выдающихся ученых, подал заявление на участие в очередных выборах в АН СССР. Согласно существовавшему положению, список кандидатов должен был быть опубликован в печати. Однако каково же было удивление научной общественности в Баку, когда в этих списках, кроме фамилии тогдашнего президента, математика З. Халилова, никого не обнаружилось. Этот факт вызвал серьезное недовольство в академических кругах, и, в конце концов, им занялся тогдашний секретарь по идеологии Шихали Курбанов. Выяснилось, что по поручению 3. Халилова заявления азербайджанских академиков были отозваны и пролежали в президентском сейфе до окончания выборов. Между тем именно на тех выборах М. Кашкай был одним из самых реальных кандидатов среди геологов».
Тогда-то довелось услышать членам президиума запомнившуюся надолго короткую речь Кашкая. В ней не было ни обиды, ни горечи, ни разочарования. Только одна мысль: «Я всегда согласен был с соображением, высказанным давно неким философом: «Достоинство человека определяется тем, каким путем он идет к цели, а не тем, достигнет ли он ее».
Это недостойная Академии история надолго вывела Кашкая из равновесия. Тогда-то, в конце 60-х, впервые дали о себе знать гипертония и диабет. Врачи рекомендовали длительное лечение, диету, отдых. Таким образом, переезд в Москву был предрешен. Пока шли переговоры, поступило предложение выдвинуть работы Кашкая в области алунитов на соискание Государственной премии. Упускать такой шанс было нельзя, тем более что практическое, экономическое значение научного вклада у всех было перед глазами — КирАз работал в полную силу, внося весомый вклад в развитие индустриальной мощи Азербайджана.
Оформление документов в связи с выдвижением на Гос-премию — огромная работа. Нужны заключения экспертов, отзывы промышленных производств и т. д. Само собой, необходимо подключать лоббистов к сложной правительственной системе отбора и утверждения кандидатур. Нельзя сказать, чтобы Кашкаю чинились какие-то препятствия. Нет, документы собраны и представлены своевременно. Но он чувствовал — что-то изменилось. Этот неуловимый признак наступления новых времен, который часто следует за появлением новых людей и новых имен, редко кому удается уловить.
С Госпремией ничего не вышло. Правительственная комиссия решила присудить ее производственникам. Это был тревожный знак. Знак невезения? Нет, он оглянулся в какой-то момент вокруг и увидел то, что давно видели другие: время благородных порывов ушло. Уже покупались и продавались дипломы. Пока академик Кашкай бродил по ущельям Кельбаджар и рылся в горах Дашкесана, Академия заполнялась новыми людьми. Носители идей академической автономности, приоритета научности, которыми он жил, как и его соратники, уже выглядели людьми иной эпохи. Ему никто не говорил, что он стар или лишний, но нравы, которые стали с некоторых пор культивироваться в том же самом просторном кабинете, где когда-то царил дух товарищества и интеллигентности, были уже не те.
Жизнь наполнялась болью. Эго было совершенно новое ощущение. Раньше, когда по ночам забирали людей, этого щемящего чувства не было. Было ощущение нависшей опасности, был страх. Теперь это новое чувство постоянной боли и опустошенности сделало его жизнь как бы лишенной привычного очарования, перца и соли. Жизнь стала невыносимо пресной.
Вот приглашает к себе на чай и в ходе задушевного разговора о том о сем и в то же время ни о чем вдруг спрашивает: «Как вы бы смотрели на то, профессор, если бы вам предложили стать ректором Азгосуниверситета?»
А профессор никогда об этом и не думал. Не в его это духе — примеряться к должности. Его вполне устраивала кафедра геологии и геохимии, которой он руководил многие годы. Что касается основной научной работы, то он сросся с Академией наук: «Это мой дом родной». Он не говорил о том, что этот дом пришлось возводить и ему. Другое дело, если к нему как к академику-секретарю имеются претензии…
Нет-нет, никаких претензий, просто там — многозначительный взгляд куда-то за потолок — считают, что в вузах большой непорядок, процветают взяточничество, кумовство. С этим новый секретарь будет бороться, и поэтому умные, порядочные, интеллигентные люди нынче в большой цене. По мнению руководства, лучшего ректора, чем Мир-Али Кашкай, трудно найти: признанный ученый, авторитет для студенчества, к тому же давно руководит кафедрой на геофаке, совмещая с основной работой в Академии.
— Такое мнение весьма лестно для меня, и я преисполнен благодарности за честь быть назначенным ректором крупнейшего и старейшего вуза. Однако такая работа не для меня. Я, если точнее сказать, слишком академичен.
Казалось бы, тема исчерпана. Но нет. Спустя некоторое время следует приглашение в ЦК. Секретарь по идеологии Джафар Джафаров — умный, обходительный — вдруг предлагает: «Начинается кампания по выдвижению кандидатов в депутаты очередного созыва. Вам, видимо, придется баллотироваться в Кировабаде… Таков порядок, ректор университета должен быть депутатом Верховного Совета республики».