Накануне жениха, молодого кандидата в члены бюро ЦК КП Азербайджана, как, впрочем, и всех других в ту пору, строго предупредили: «Свадьба должна быть скромной!»
Скромной так скромной. Только как ей такой быть, если одной родни набирается человек 200–250? Обид не избежать… И еще: за невестой-то, кем бы ты ни был, принято приезжать с музыкой — под радостные трели зурны, кларнета и победный бой нагары — таков обычай. Мир-Али в новой для себя роли — отца невесты — не переставал сокрушаться: «Как же без музыки-то? Что люди скажут — втихомолку дочь замуж выдает Кашкай?»
Но в назначенный час двор кашкаевского дома огласила пронзительная песнь зурны. Да так, что все соседи бросились к окнам!
«Ты смотри, с музыкой явился секретарь!» — только и молвил Кашкай. А комсомольский лидер потом оправдывался: «Сами же учим, чтоб празднества были социалистическими по содержанию и национальными по форме…»
Свадьба не прервала учебу Хабибы в аспирантуре, хотя появление в семье Кашкаев молодого политического деятеля вызвало немало пересудов в элитных бакинских домах. Кашкай были как бы частью научного мира, как Гаджибековы — музыкального. Но ни тогда, ни много позже ничто не указывало на то, что в самом этом жизненном соприкосновении могла таиться опасность, да такая, что долго еще будет стучаться в двери семьи.
Все это было еще впереди и все это предстояло пережить. А тогда, в середине 70-х, М. Кашкай писал Хабише: «Тебя, наверное, очень интересуют успехи Вагифа. В связи с этим направляю его статью и две его газетные публикации. По его словам, он сейчас работает над большой статьей для московского издания. Думается мне, что если так пойдет и дальше, мы его, в конце концов, переведем на научную стезю. И это у него получится!»{134}
Подмосковные просторы, тенистые леса, зеленые нивы благотворно действовали на измотанный экспедициями, многочасовой работой за письменным столом и интригами последних лет организм ученого, которому было уже под семьдесят. Впрочем, в академическом мире в таких случаях говорили: «Всего-то под семьдесят…»
Бесконечное блуждание среди сосновых рощ. Райский воздух. Райская красота. Райское пение птиц.
Через два месяца, когда от инфаркта, казалось, не осталось и следа, Кашкай заявил: «Напрасно вы все переполошились. Я нахожусь в блестящей физической форме и напоминаю: я проживу сто лет!» И стал собираться домой.
А в Баку его ожидал сюрприз.
«Направляем Вам для сведения выписку из постановления ЦК КПСС и Совета Министров СССР от 12 мая 1962 г. № 441 «О мерах по дальнейшему улучшению подбора и подготовки научных кадров». Безобидная, вроде бы, бюрократическая бумажка, каких накопилось за время отсутствия десятки. Но в ней — напоминание о совминовских постановлениях, запрещающих ученым занимать административные должности помимо основной научной. Такие решения принимаются со времен Багирова, и, как говорит старый солдат, академик Зия Буниятов, без пол-литра в тенетах бюрократии не разобраться. Но с чего это вдруг кадровикам вспомнилось давнишнее постановление? Не говоря уже о другом: «Одновременно напоминаем Вам, что срок Вашего избрания истекает 16 марта 1976 г.»{135}.
А тут еще — приглашение в партком. Партийный секретарь считает целесообразным обсудить на ближайшем заседании взаимоотношения двух видных академиков — Мир-Али Кашкая и Шамиля Азизбекова. Оказывается, в давней дискуссии между двумя геологами кое-кто усматривает нездоровое соперничество, недостойное коммунистов столь высокого академического ранга. Аксакалы подают плохой пример молодым…
— Дискуссия в науке — лучший путь поиска истины. В современной геологии немало проблем и столько же точек зрения. Мы ищем истину, но не выясняем отношения. У нас научный спор, а не склока. Можете включать это в повестку дня, но знайте: я на обсуждение не явлюсь.
Академик Кашкай редко бывал столь резок. К чести Ш. Азизбекова, тот солидаризировался со своим коллегой. Инцидент вроде бы исчерпан, но сколько крови попорчено…
Гасан Багирович считает, что академик Кашкай работает с перегрузками. Он и академик-секретарь, и член президиума Академии наук, и завкафедрой в университете, и член многих научных советов и обществ. И в заключение трогательная забота о здоровье академика-секретаря: «Мы должны беречь вас». Значит ли сказанное, что он должен распрощаться с кафедрой в университете, а значит, расстаться с молодежью? Нет-нет, академик Кашкай может и должен читать лекции. Геофак трудно представить без него. Но кафедру придется сдать…
Конечно, всему рано или поздно приходит конец. Он и сам чувствовал, что надо освобождаться от учебных нагрузок, отнимающих слишком много времени, и сосредоточиться исключительно на научной работе. Но столь беспардонное оповещение о надвигающейся старости!.. С подобной бесцеремонностью ему давненько не приходилось сталкиваться. Впрочем, после Мамедалиева всякого пришлось насмотреться. Чего стоило только заседание президиума в исполнении Рустама Исмайлова. Бывший директор завода, отменный хозяйственник, лауреат Ленинской премии, превращал заседание в производственное совещание, обращаясь к академикам, как к начальникам цехов. Но даже грубоватый Р. Исмайлов сохранял дистанцию и тот особый пиетет, которым традиционно, как броней, были окружены Топчибашев, Кашкай, Ибрагимов…
Они — аксакалы — встречались все реже. Мирза Ибрагимов, возглавив Азербайджанский комитет солидарности стран Азии и Африки, подолгу бывал в загранкомандировках. Топчибашев хворал.
Замены друзьям не бывает. Когда вы оглянулись и увидели, что кругом ни одного друга, — знайте, пора уходить.
При встрече они словно бы читали в глазах друг друга беспокойство за положение дел в Академии. Мустафа-бек недоумевал: «Куда подевался дух высокой учености? Что стало с нашим Олимпом?» Мир-Али: «Прервалась связь времен. Нас постигло худшее, что может быть в истории, — забвение традиций».
И оба они должны были присутствовать при шоу, которое регулярно устраивает президент при аттестации сотрудников Академии. Он лично проверяет знания историков, литераторов, химиков, математиков, нимало не смущаясь возникающих при этом конфузов.
— Ваша последняя работа? — спрашивает он у философа Джангира Эфендиева.
— Эстетические воззрения средневекового Ирана, — отвечает философ.
— Сколько раз вы ездили в Иран?
— Ни разу. Шах не пускает.
— А как можно писать об иранской философии, не побывав в Тегеране? — искренне возмущается президент.
— Представьте, профессор, возможно. Например, Эммануил Кант никогда не летал в космос, однако это не помешало выдвинуть космогоническую гипотезу и высказать предположение о существовании большой вселенной вне нашей галактики…
И так — день за днем.
Это уже была совсем не та Академия, которую они возводили с таким вдохновением и полной отдачей сил.
Он понимал: лучшие годы прошли, совсем другая жизнь стучалась и в его двери. Но все меньше оставалось сил сопротивляться новым веяниям, грозящим разрушить то, чем и во имя чего он жил. И почти не осталось людей, с которыми можно было бы поделиться мыслями, облегчить душу от накопившихся сомнений. Никогда раньше не чувствовал он столь остро свою одинокость и почти физическое ощущение множества липких пут на своем теле.
Неужто и вправду он, мечтавший в юности о высоком полете, на склоне лет уподобился осторожному тетереву, никогда не попадающему в силки, но в упоении от своей главной песни не видящему, что на него внимательно смотрят два глаза и дуло ружья?
Он понимал, что на него началась охота, и знал, чьи то были глаза и в чьих руках находилось это ружье. Но ни сдаваться на чью-то милость, ни паниковать, ни, тем более, вооружаться для своей защиты от кого бы то ни было он не собирался. У него всегда было под рукой единственно нужное ему лекарство от меланхолии и депрессии — любимое дело, которое вряд ли кто мог у него отнять. Только разве вместе с головой.