Может быть, именно тогда и сформировалась давно вынашиваемая им мысль, на которую натолкнул найденный случайно в горах причудливый камень: изумруд, сращённый с булыжником. Две чужеродные и, по-существу, враждебные друг другу сущности. С одной стороны — драгоценный камень, с другой — грубая масса исходной материи. Не таково ли раздвоение человеческих помыслов и исканий, неизбывное противостояние индивида и общества?
Изумруд, как и человек, рвется прочь из грубой породы, а она держит его бульдожьей хваткой. И нет ничего, кроме умной и осторожной внешней силы, способной расчленить это сращение, причем всегда — в пользу драгоценного камня…
Еще в 1957 году М. Кашкай вместе с доктором химических наук Исой Селимхановым занялся изучением «белых пятен» древней металлургии. Этой работе предшествовала длительная дружба ученых, завязавшаяся при обстоятельствах незабываемых. Сразу после войны на прием к академику-секретарю явился молодой человек, химик, который никак не мог найти себе применение в стране, остро нуждавшейся прежде всего в ученых-химиках. Оказалось, дипломированного химика готовы были взять и на производство, и в научно-исследовательские институты, да, прослышав его историю, предпочитали уклониться от повторной встречи.
Биография Исы Селимханова, так звали молодого человека, имела серьезный изъян — он побывал в немецком плену. Выслушав просителя, академик-секретарь занялся его трудоустройством — на свой страх и риск. В кадрах предупредили: «Не связывайтесь! Неприятностей не оберетесь!» Такого рода опасения и предупреждения только раззадоривали Кашкая. В конце концов И. Селимханову нашлось место в одной из лабораторий, и с этого примечательного факта родилось новое направление в азербайджанской науке, чудесным образом соединившее химию, геологию и историю.
Кашкая увлекли идеи Селимханова, связанные с историей развития металлургии и древних металлов. Специалистов интересовал вопрос: действительно ли самородная медь была первым металлом, использованным человеком на Кавказе, на Ближнем и Среднем Востоке? Загадочной оставалась проблема применения в древности олова, никеля и даже алюминия в качестве присадок к меди. И такой, казалось, несложный вопрос: откуда доставлялось олово для снабжения тех районов древней металлургии, где не было оловянных месторождений? Исследования М. Кашкая показали, что олова на Кавказе не могло быть.
Академик Теймур Бунятов:
«Селимханов с Кашкаем одни из первых применили спектральный анализ. Благодаря их работам раскрылась куда более сложная картина химического состава металлических предметов, найденных не только в Азербайджане, но и на всем Кавказе. Спектральный анализ показал, что древние металлические изделия действительно «безоловянные». Зато в составе их много мышьяка! Значит, на Кавказе древние металлурги плавили не оловянную бронзу, а мышьяковую. А чуть позже и мышьяково-никелевую».
Пришла пора обобщить полученные данные, выдвинуть новую точку зрения относительно эпохи «ранней бронзы». Суть обоснований М. Кашкая и И. Селимханова сводилась к следующему: в древности мышьяковую бронзу получали путем совместной плавки мышьяковых минералов: реальгара и аурипигмента, богатые месторождения которых имеются в Закавказье. А находки в Азербайджане форм для отливки предметов и анализ их подтвердили, что здесь изготовлялись медно-мышьяковые предметы: оружие и орудия труда, быта, относящиеся к глубокой древности.
Споры, возникшие вокруг новой теории по истории металлургии, наилучшим образом отвлекли М. Кашкая от тягучей академической текучки и нескончаемых интриг. Он вновь окунулся в свою стихию, всецело отдавшись течению научной мысли, которая его поглотила, увлекла и увела в иные эпохи и времена. Никакой врач не смог бы придумать лучшего способа отвлечься. Дискуссии, развернувшиеся вокруг научных версий азербайджанских ученых, связанных с развитием металлургии на Кавказе и в Азербайджане в частности, всецело и надолго поглотили Кашкая. Его рассказы, выступления, связанные с новым научным увлечением, звучали молодо, интересно, свежо.
— Противники нашей теории, — увлеченно спорил М. Кашкай со своими оппонентами, — нередко ссылаются на то, что олово в больших количествах невозможно было перевозить из Малайзии в Европу — тогда средства передвижения были очень примитивными. До недавнего времени все считали, что Колумб открыл Америку. Однако новейшие исследования показали: древние мореплаватели — норманны, японцы — задолго до него побывали на американском материке. В свою очередь, южноамериканские индейцы на своих плотах пересекали Тихий океан и добирались до Полинезии. А на острове Пасхи они оставили свои «визитные карточки» — огромные каменные статуи. Все это блестяще доказал знаменитый путешественник Тур Хейердал. Так почему же олово не могло попасть в Европу из Малайзии через Китай, Индию, Афганистан? Ведь здесь, под ногами у людей, была суша, что, естественно, гораздо упрощало задачу…
Итогом этого сотрудничества — геолога и химика — явилась интереснейшая книга об истории металлургии, которую специалисты считали серьезнейшим вкладом в историю развития древних культур не только Азербайджана, но и Кавказа в целом. Она как бы еще раз подчеркивала особенность научного мышления М. Кашкая — его широту и всеохватность. В результате неожиданного «путешествия» в бронзовый век он окончательно забросил мысль о переезде в Москву. Этому его решению способствовало еще одно жизненное обстоятельство.
В 1975 году однажды позвонил ему Кара Караев с просьбой встретиться и посоветоваться «по одному крайне важному вопросу». М. Кашкай любил великого композитора, радовался его успехам, его Ленинской премии и тому, что «Карик», как называли композитора его друзья, был избран секретарем Союза композиторов СССР. Но и переживал немало за своего друга, зная об атмосфере непонимания и зависти, которая постоянно окружала композитора.
Караев в тот день, как всегда, много курил. Было видно, что он чем-то мучается и не может найти выхода.
— Я окончательно перебираюсь в Москву, и мне предстоит определиться с моим архивом. В нем рукописи, книги, письма, словом, огромное наследие. Оставлять ли его в Баку или везти в Москву?
Для Кашкая в этом вопросе не было дилеммы. Его совет был таков: «Кара, ты принадлежишь азербайджанскому народу, и этим все сказано. Что бы здесь, в Баку, ни происходило, какие бы интриги вокруг тебя ни плелись — все это ничто по сравнению с тем, что вышло из-под твоего пера. Ты оставляешь архив не местным бюрократам, а завещаешь своему народу. Я свято верю в это, как верю в прогресс, в науку».
…А утром он вновь обнаружил на столе письмо начальника отдела кадров: «Напоминаем Вам, что срок Вашего избрания истекает 16 марта 1976 г.». Прочел, усмехнулся и продиктовал несколько строк президенту: мол, срок академика-секретаря действительно истекает 16 марта 1976 года, но к чему ему об этом напоминать, коли вот уж как два года академик М. Кашкай переведен на штатную должность члена Президиума АН Азербайджана?
В Академии ни для кого уже не было секретом, что на место М. Кашкая подыскивают нового человека. Называлось даже имя вероятного кандидата. Впрочем, его вычислить не составляло особого труда, ибо люди, наученные безошибочно угадывать пристрастия нового начальства, видели, что бессменный академик-секретарь никак не вписывается в рамки новой кадровой политики. Впрочем, в ту пору возню вокруг Кашкая в высоких инстанциях объясняли куда как просто: молодой, энергичный президент жаждет влить «свежую» кровь в академические структуры, придать всей работе АН больше динамизма, добиться большей отдачи и эффективности.
Истинные причины удаления М. Кашкая, да и других заметных фигур, стали ясны много позже, когда открылись шлюзы для заполнения академического корпуса «своими» людьми.
Но в целом процесс разложения научной среды начался в середине 70-х. Впрочем, это тема другого разговора, а тогда, в описываемый день, наш герой получил дополнительно весомый аргумент в пользу своей немедленной отставки. Одна из сотрудниц геохимической лаборатории обратилась к нему с просьбой помочь сыну в поступлении в университет. «Парень с отличием закончил школу, но каждый раз ему искусственно занижают оценки», — уверяла она. На недоуменный вопрос профессора: «Как же такое возможно?» — она вдруг завелась, и ее нельзя было уже остановить: «Это становится неизбежным, уважаемый профессор, потому что дети партийных работников поступают по высочайшей протекции, а отпрыски торгашей — за деньги!»