Роже окинул его презрительным взглядом с высоты своего роста.
— Вы ехали в машине и, наверно, часто останавливались возле заборов?
— Ну и что? — недоуменно спросил человечек.
— У вас пустой мочевой пузырь — вот вы и пейте! — Роже сунул стакан в руки растерявшемуся человечку, а пирожное — в стакан и, повернувшись, пошел к трибуне.
Мэр с тяжелой золотой цепью на шее надел на Роже пластмассовую модель лаврового венка и пожал еще мокрую от пота руку. Поблагодарив, Роже передал венок Жаки и уселся на траву поджидать остальных.
— Как наши финишировали?
— Первый, третий, пятый... А в «поезде» — общий зачет. Наши добрались, к счастью, без приключений!
Жаки хотел для верности перекреститься, но мешал лавровый венок. Спохватившись, он засеменил к машине и принялся крепить венок на радиаторную решетку.
— Начало есть! Автомобиль большой — венков потребуется много! — игриво крикнул он скорее для сгрудившейся публики, чем для Роже.
Подошел главный судья.
— Трое первых на контроль!
— Всего трое? — переспросил Роже.
— Шесть первых и еще трое на выбор!
— А где «клоповник»? — Роже вечно дразнил врачей, называя так пункты допингового контроля.
Судья засмеялся.
Трое французов, перед которыми расступались восторженные зрители, прошли к маленькому домику с большим красным крестом.
— Знали бы наши любящие зрители, чем мы сейчас будем заниматься! — пошутил Роже. — Вот бы повеселились!
Сдав мочу на анализ, Роже вернулся к машине. Ребята уже ждали.
— До дома далеко?
— Рядышком. Метров триста.
— Опять богоугодное заведение?
— А так до самого рая теперь будет! — сострил Мишель.
На душе было спокойно и приятно. Начало — и такая большая победа!
— Завтра надену желтую майку... Обожаю этот цвет!
Приняв душ и отмассировавшись, Роже вышел во двор. И не поверил своим глазам. Перед ним стояла Цинцы. Цинцы Комбин собственной персоной. В замшевой куртке, тяжелой темно-вишневой юбке и высоких модных сапогах. Солнечные очки в роговой оправе прятали глаза, но Роже сквозь темные стекла видел, что глаза светились от удовлетворения произведенным эффектом внезапного приезда.
Роже подошел, хотел обнять, но постеснялся. Скорее не людей, окружающих их, а завтрашнего прибытия жены.
— Хэлло! — только и сказал он.
— Хэлло! — в тон ему ответила Цинцы. — Не ждал?
— Признаться, Ваша женственность, даже и в голову не могло прийти! Цинцы Комбин — и второсортная гонка! Не вяжется...
— Гонка, в которой идет Крокодил, не может быть второсортной, — комплиментом на комплимент ответила Цинцы. Она не сдержалась и на мгновение прильнула к нему. Ткнулась носом в шею.
Роже захлебнулся терпким запахом ее волос.
— Постой. — Он отстранил ее. — Ваша женственность ведь освещала «Тур де Франс»? И он не кончился?! Ты писала о Томе. Почему ты здесь?
— Не догадываешься? Эх, Крокодил!.. И как ты только гонки выигрываешь?! Удивляюсь тебе...
— Уже пятнадцать лет в седле, можно и не удивляться!
— И впрямь можно. Поясняю серьезно. Я приехала сюда, отпросившись у газеты. Дала им три очерка о смерти Тома. Три сенсационных очерка... И сказала, что больше не могу идти с этой гонкой. Меня поняли по-своему... Знаешь, ведь столько сплетничали о нас троих... Меня отпустили. Тем более что отпустили работать — нет предела доброте босса!
— Ты когда прилетела?
— Два часа назад. И сразу приятная новость — Крокодил выиграл первый этап! А чему тут удивляться? Скоро они к этому тоже привыкнут. Но все-таки радостно. У меня что-то в последнее время, Крокодильчик, мало радостей! Вот и Том...
Они прошли по аллее густо заросшего полудикого парка и вышли к такому же давно не чищенному пруду. Роже снял тренировочную куртку, постелил на траву, и они уселись рядом, над водой, скрытой под зеленоватой ряской.
— Ты не поедешь на похороны Тейлора?
— Нет. Похороны — выше моих сил! Хватит того, что я видела, как он умирал... — Цинцы замолкла.
— Расскажи, как это случилось, — тихо попросил Роже.
Роже понимал — ей трудно говорить о смерти Тома. Слишком много общего было у них троих.
Цинцы сделала жест рукой, словно пытаясь защититься от необходимости вспоминать случившееся, но понимала, — рассказывать придется.
— Я ехала с телевизионщиками в их машине. И услышала по радио — у Тома сердечный приступ! Мы тоже были на склоне Венту, и я чуть не выпрыгнула из машины: где-то рядом Тому было плохо, совсем плохо... Но силы оставили меня. Будь я гонщиком, ни за какие деньги не смогла бы стартовать следующим утром...
Роже обнял Цинцы и, склонившись щекой к ее волосам, замер. Она прижалась к нему, словно спасаясь от кошмарных видений прошлого, вызванных ее собственным рассказом. Голос звучал глухо. Слова ронялись медленно и неуклюже. И тем поразительней, что своим темпераментом рассказчика Цинцы славилась среди словоохотливой журналистской братии.