Планета, лишенная ядра, была лишена и тектонических или горообразовательных сил — по крайней мере таких, о которых стоило бы говорить. Когда образовавшиеся от искривления поверхности горы были разрушены эрозией, новые не возникли. Хотя больших океанических впадин тоже не было, нам повезло, что мы упали на эту влажную землю: лучше места мы бы все равно не нашли, а большая часть этого мира наверняка была покрыта водой.
Общая радиация, которую получала планета, была лишь немного меньше, чем у Земли, но она вся лежала в красной и инфракрасной части спектра. Длина волны, на которую приходился максимум излучения, была около 6600 ангстрем — почти на грани видимого спектра. Поэтому так парило вокруг. Ультрафиолета практически не было, и мы нуждались в искусственном освещении не меньше, чем наш планктон. Заряженных частиц красный карлик также испускал мало.
Будучи весьма древней (пятнадцать миллиардов лет по скромной оценке), планета имела достаточно воды, а атмосферное давление на уровне моря было как на Земле в горах.
Если на планете есть атмосфера, гидросфера и инфракрасная печка в небе, то первичные растворы могут породить жизнь и в отсутствие радиоактивности. Просто на это уйдет больше времени. Раз мы могли дышать, значит, фотосинтезирующие растения здесь были. Очевидно, они использовали ферментные процессы низкого уровня, как уже отмечалось в подобных случаях в солнечных системах галактики.
То же и с животными. При более низком энергетическом уровне биохимии, чем у нас, они были ничуть не менее активны. Добыв и отпрепарировав несколько экземпляров, мы обнаружил ли развитые множественные сердца, охватывающие их легкие и еще какие-то органы, о назначении которых даже не догадывались. Эволюция в конце концов порождает все, что только можно придумать.
В том числе разум. Солнце уже тронуло край озера, когда Урдуга закричал, подзывая нас к себе. Из лагеря трудно было хорошо рассмотреть корабль, разве что через очки. А их в этом климате носить было неудобно. К тому же их элементы, преобразующие инфракрасный свет в видимый, были не вечны. Так что мы их снимали при всяком удобном случае. Но тут мы их, как по команде, нацепили и уставились на «Метеор».
Там, в огневом отсвете водной поверхности, плыли четыре каноэ. Выгнутые носы длинных лодок поднимались высоко над водой, и в них было по двенадцать как минимум гребцов в каждой. Против солнца было трудно разглядеть, но заметно было, что эти существа чуть меньше человека, прямоходящие, с мощными ногами и хвостом. Спустив на воду плот, мы поплыли к ним, но они поспешили прочь и скоро исчезли в сумерках.
Я встречал уже тысячи разумных рас, но каждая новая раса — это эпоха. Звезды, планеты, биологические системы классифицируются по категориям, но разумы — нет, и никогда не знаешь, с какой странностью встретишься на сей раз. И хотя эта первая встреча со Стадом не принесла практически никакого результата, я счел своим долгом о ней упомянуть.
Какие разговоры были после этого в лагере — можете вообразить сами.
Глава 7
В этот вечер галактика взошла сразу после заката. Несмотря на ее приличный угловой диаметр — двадцать два градуса по главной оси, — через семьдесят тысяч парсек невооруженным глазом она была видна, как бледный призрак. Днем она была бы невидима. Если не считать супергигантов, что казались крохотными искорками в галактике, наша ночь была лишена звезд и того рассеянного света, что бывает у планет с более активными солнцами. Чуть-чуть был заметен зодиакальный свет, но это помогало мало. Чтобы продолжать работать, нам приходилось использовать светящиеся панели, фонари, огонь и инфракрасные очки.
Тем временем работа подошла к решающей фазе. Генератор работал, в планктонных баках выращивалась пища, вокруг лагеря вырастал частокол заостренных бревен. Мы продолжали понемногу обустраиваться. Но больше нельзя было прятаться от вопроса: что делать, чтобы освободиться?
Да и выйдет ли? Я предвидел, каков будет результат, если нам не удастся. Когда зубы сотрутся до десен — а биогенных аппаратов у нас нет, — мы сможем изготовить протезы. Если монотонность жизни станет невыносимой, можно начать строительство или организовать исследовательские экспедиции. Но когда накопится слишком много неотревизованных битов памяти, мы понемногу сойдем с ума.
Заснуть не удавалось. В укрытии было жарко и воняло потом. Койки стояли вплотную. Брен храпел. Моя рука уже зажила (действие бессмертной костной и мышечной ткани), но иногда побаливала. В конце концов я встал и вышел наружу.
Внешние огни были погашены. Нет смысла привлекать чужое внимание во время отдыха. Между хижиной и частоколом лежал темный провал, время от времени озаряемый голубоватым отсветом, когда излучатель активировал планктон. Мягко задувал ветер, теплый и противно мокрый, наполненный миазмами болота. В кожухе урчал генератор, где-то вдали протрубил какой-то зверь, шелестел озерный прибой в растениях, которые мы прозвали камышом.
И еще один слышался звук: омнисонор Валланда. Были часы его вахты. Сегодня он не пел, а его пальцы выводили какую-то легкую мелодию, повествующую о мире и покое. Я на ощупь пробрался к грубо сколоченной сторожевой башне, на которой он сидел, готовый включить свет и навести оружие.
Он уловил мое появление.
— Кто это?
— Я. Не возражаешь, если я с тобой посижу?
— Нет. Рад компании. От такого сидения на часах чувствуешь себя одиноким.
Я взобрался на платформу и сел на скамейку рядом с ним. Инфракрасных очков я не взял, и он казался мне просто большой тенью. Небо было чистым, только в нескольких облачках отражалось мерцание галактики. На озере тоже дрожал ее отсвет, но на берегу все поглощала ночь, и я был почти слеп.
Огромная и прекрасная, она еле выходила из-за горизонта и казалась от этого еще больше. Я видел ее рукава, обвивающие ядро… а вот завиток, где зародились люди… хотя если бы я мог сейчас увидеть человека, то это была бы полуголая обезьяна, крадущаяся по лесам Земли… Еще были видны три мерцающие точки, которые, как мы теперь знали, были планетами.
— Что это за мелодию ты играл? — спросил я.
— Это из Карла Нильсена. Вряд ли ты о нем слышал. Был такой композитор на Земле, еще до меня. Он был в моде, когда я был молод.
— Ты после трех тысячелетий еще помнишь такие подробности? — удивился я.
— Да, понимаешь, я это держу из-за Мэри, — ответил Валланд. — Да и Земля не очень меняется, а я туда возвращаюсь, так что я это храню. Более поздние воспоминания я сбрасываю.
Я подумал, что, может быть, из-за этого он, при его способностях, все еще не командует кораблем. Ему тогда пришлось бы совершать прыжки между звезд туда, куда приказывают, а не куда хочется. Я, например, не знаю, когда я теперь снова увижу Литу и Венли, если вернусь в галактику. Компания старается, чтобы работники не засиживались на одном месте, так что пятьдесят лет — вполне реальный срок. А Валланд хочет возвращаться домой гораздо чаще.
— Похоже, что она стоящая девушка, твоя Мэри, — сказал я.
— Это да, — почти шепнул он одновременно с легким порывом ветра.
— Вы женаты?
— Не официально, — засмеялся Валланд. — Видно, шкипер, что ты родился после Исхода. Мэри — девушка прежних обычаев и приняла бы мое имя, если бы…
Он оборвал свою речь.
— Понимаешь, — сказал я, поскольку считал, что в ночи чужого мира это вполне подходящая тема, — ты нам никогда не показывал ее портрета. А практически каждый таскает с собой альбомы с образами своих женщин.
— Без надобности, — кратко ответил он. — У меня в голове портрет получше всех этих стереомультиков. Напряжение оставило его, он рассмеялся:
— Кроме того, она однажды сказала — это было еще тогда, когда в брюках были боковые карманы, — так она сказала, что не так уж это романтично — носить ее портрет возле, — он сделал паузу, — возле сердца.