Конечно, из сказанного я ничего не понял. Но я смотрел на реакцию Анаэль: опущенные брови, глаза — расширены и направлены вниз. Она плотно сжала губы, скрестив руки перед грудью, немного наклонившись вперёд.
— Анаэль? — тихо позвал я её, от чего она вздрогнула.
Постепенно срывающимся голосом она прошептала:
— Из-за меня… — задрожали её плечи, — Как всегда… из-за меня…
Моментами Анаэль придерживала дыхание, пытаясь не дать эмоциям верх, и сильно сжала губы.
В этот момент снова заговорил главный аргилэ. Немного послушав его, я обратился к ламии:
— Анаэль, пожалуйста, скажи, что он только что сказал. А мы потом поговорим.
Анаэль резко вдохнула и выдохнула, сдерживаясь. Однако, в конце концов, она выполнила просьбу:
— Нам позволяют остаться ещё на пять дней, чтобы залечить раны, но «больше ламия задерживаться здесь не может»… Работать нам не позволят, а еды выдавать будут минимум.
С прищуром я посмотрел на него. Всей ситуации я не знаю, но небольшая злость присутствовала. Однако больше всего меня одолевало непонимание. Что-то не так с Анаэль?
— А почему нам не дают работу? — спросил я.
Анаэль закрыла глаза, начав часто дышать. Она дрожала, а ладонями начала сжимать плечи. Но всё же, набравшись смелости, она посмотрела на меня полными слёз глазами, видневшимися в зелёном свете. Слабом, но достаточно ярком, чтобы отражаться от её белых щёк и седых волос.
— Они… не хотят трогать то, чего могла коснуться я.
После сказанного, губы Анаэль сжались в тонкую линию, а глаза снова закрылись. Должно быть так она продолжала пытаться сдерживаться.
Вот о чём говорил тот аргилэ. Поэтому нас переселили. Чтобы быть как можно дальше и пересекаться как можно реже. В дом, в котором мы некоторое время прибывали, скорее всего, ещё долго никто не войдёт.
И всё потому, что им чем-то не приглянулась Анаэль.
Глава 20
Белая ламия
Мои родители… У меня практически нет счастливых воспоминаний о них.
Я помню точно, что жили мы где-то в деревне, недалеко от города. Часто можно было услышать звуки непрекращающегося в стенах дома алкоголизма: какие-то вечно расслабленные голоса, скрип старых дверей и чертовски громкая советская музыка из старых колонок, сильно искажающих звук до состояния, когда слова в ней различить невозможно. Однако иногда играло то, что лично мне больно слушать — металл с применением гроулинга (рычания) или, проще говоря: «музыка для мужиков с сальными/жирными волосами».
По-моему, когда-то даже это место было жизнерадостным и уютным, но тогда это точно было не так. Уже снаружи видно царящую внутри мрачную обстановку. Забор, состоящий из массивных досок, выглядит так, будто установлен сотни лет назад: многие доски покрыты мхом и лишайником, а несколько из них сломаны, образуя пропуски в стене, или висят на ржавых гвоздях. Ограда замусорена бутылками, окурками, собачьим помётом. Везде растут высокие сорняки, в некоторых местах крапива, а где-то конопля, выше взрослого человека. В окнах виднеются тонкие потрёпанные занавески, они покрыты множеством следов пыли и грязи.
На крыльце дверь в полуоткрытом положении, будто никогда не закрывающаяся. В захламлённом коридоре стены и потолок обшарпаны, краска и обои отходят. В комнатах раскиданы старые газеты, пустые бутылки, банки и другие отходы. Под окнами весят старые батареи. Очевидно, здесь долго никто не убирался.
Это место кричало о печальной судьбе людей, увязших в болоте наркотиков и алкоголя.
В тот день дверь открылась настежь.
Один из работников органов опеки стоял на пороге. Когда он отворил дверь, чумазый, мерзкий, холодный воздух бросился ему в лицо. В коридорах не было света, и вся обстановка противно пропахла табаком и алкоголем. Он заходит дальше и проходит в зал. Детские игрушки разбросаны по всему дому, на диване валяется отец, светя своим большим пузом, а стулья заполнены грязным бельём. Мать сидит у окна и из-за внезапно появившихся людей затушевает сигарету о крышку раскрытой жестяной банки, куда сбрасывала пепел.
Тогда я притворялся спящим в своей комнате на грязных простынях. Пришедшие меня будят, прося пройти за ними. Я же беспрекословно слушаюсь, изредка кивая головой. Выйдя из своей комнаты и в сопровождении пройдя немного вперёд, я вижу сцену.
Игорь тогда совсем ребёнок кричит и вырывается из рук, пытающихся нас забрать мужчин и женщин. Родители же, круглыми сутками находящиеся в состоянии алкогольного (а может и не только) опьянения, будто не замечают происходящие события, продолжая воспевать веселье. До момента, пока Игорь не закричал пронзительно громко. Наша мать скривила лицо и накричала на него: