Через несколько дней они поджидали меня группой на пути к детскому дому. Они хватают меня, не позволяя двигаться, «ставя на место». Они не боялись бить. На тот момент я шёл другой куда более длинной дорогой, потому даже не ожидал, что они меня подстерегут.
И только через четыре года с начала издевательств, в восьмом классе, во второй половине учебного года, случился инцидент, который стал началом конца. В тот день ко мне приставал «коротышка», пытающийся впечатлить первых в иерархии нашего класса. Тот, кого Георгий и его компания в глаза называли другом, а за спиной псиной.
Мне всегда было его жалко. Однако в тот момент я в очередной раз собирался противостоять им. Хотел даже пойти в кружки, но кто-то из них или их друзей обязательно его посещал. В школе эта компашка была довольно популярна.
Этот «коротышка» всегда приставал к девочкам в нашем классе, потому что это вызывало смех компашки. Редко бывало так, чтобы он лез ко мне, однако в этих ситуациях я был к нему терпим, ведь над ним так же потешаются. Но не в тот день. Учителя в классе не было, и я его избил. Впервые я бил человека со всей силы. И только после того, как сделал это, стало страшно. Страшно за него. Настолько, что я подошёл к нему, собираясь помочь. Но тут на меня со спины ложиться рука.
— Ну ты даёшь! Я аж ахуел, когда ты ему коленом по лицу ебашить начал!
Это был Георгий.
— ХА-ХА! Слышь, ты там вообще жив⁈ — спрашивал у поверженного один из его друзей.
Поверженный в этот момент истекал из носа кровью, а лицо немного опухло. Он держался за голову и еле, сквозь слёзы, выдавил из себя улыбку, сказав:
— Д-да… Фсё хоошо.
Это видел почти весь класс. Всю следующую неделю я слышал в свою сторону от них лишь одобрения.
Глава 22
Общая боль
— Анвил! Это правда⁈ Ты вчера мелкого отпиздил⁈ — спрашивает ученик в тот день отсутствующий, — И как это было?
— Ну… Не то чтобы я бил слишком си…
— Это было просто ахуенно! — перебивает меня Георгий, — Он аж несколько раз коленом по ебалу ему заехал!
Наверно, столь бурную реакцию вызвало то, что они не ожидали подобного от меня.
Их реакция вызывала приятные чувства. Я наслаждался их разговорами обо мне. Но в то же время чувствовал смутное беспокойство внутри. Ведь я знал, что то, что я сделал, неправильно, хоть и привело к результату, которого… мне хотелось достичь?
… Да. Хоть и не признавался в этом, тогда, где-то в глубине души мне хотелось их признания. Жалкая мечта слабака: чтобы с ним считались. И не важно, будут это люди, которые раньше издевались над ним, или кто-то другой. Но самому себе в этом он, разумеется, не признается.
Не должен я был чувствовать чего-то подобного. Не должен был чувствовать триумф, удовлетворение и радость. Я должен был почувствовать лишь призрение к этим людям, поощряющим насилие. Либо, на худой конец, безразличие к их похвале.
И тогда я действительно чувствовал, как поедает меня совесть. Чувствовал, что должен извиниться перед своим одноклассником. Но что-то не позволяло мне это сделать. Возможно, это были неуверенность в себе и стеснительность.
Буквально через день их обсуждения этого случая поутихли. Но даже после этого никто снова ко мне не лез. В их глазах я поднялся гораздо выше, чем раньше. И это могло быть лишь временно, если бы на следующей неделе жертва моего тогдашнего гнева снова не начал приставать ко мне, видимо, пытаясь реабилитироваться в классе. Я прекрасно видел, как после того случая его начали задирать ещё сильнее прежнего.
— Слушай, — подошёл он ко мне тогда, — А это правда, что сироток в приютах всегда воспитатели трахают? — и без спроса взял со стола мою линейку.
Дети где-то с седьмого класса (а может и раньше) всё время повёрнуты на теме секса. Не удивительно, что он спросил что-то подобное.
В стороне виднелась компашка, нас рассматривающая и угорающая, ждущая дальнейшего развития событий. Точнее весь класс наблюдал за происходящим. И я был уверен: не зависимо от того, кто сейчас победит, проигравшего загнобят сильнее прежнего.
Порой дети очень жестоки.
— Верни, — сведя брови, посмотрел я на него.
Мне всё ещё было его жалко. И тем не менее, мне снова хотелось почувствовать себя на высоте, когда тебя все нахваливают.
Я снова его избил.
— ХА-ХА! АНВИЛ, ДА ТЫ ХОРОШ!
— КАКОЕ ЖЕ ТЫ ЧМО, МЕЛКИЙ!
И был рад свершённому.
Плеск успеха заложил соблазн мирского одобрения, ставя ощущение вины и стыда на царственный трон в существовании.
Страх обретения былого, крайне жалкого положения переполнял разум. Хрупкую душу пронизывали бурлящие вулканы гордости. Торжество закоренило в сердце понимание: