Ворона уложили навзничь на койку, и Матуха, расстегнув на нём рубашку, стала гладить ему грудь против сердца.
— А вы ноги ему разотрите, и руки, — бросила она через плечо, — пока не захолодел.
— Чо это? — опасливым шёпотом спросил Булан.
— Не видал николи? — ответила вопросом Матуха, — ну и счастье твоё, молись, чтоб с самим такого не было. Давайте, мужики, трите, разгоняйте ему кровь.
Гаор, видевший подобное когда-то у контуженных, ждал вопроса, что дескать с чего это у Ворона, уж очень хотелось услышать объяснение Матухи, но об этом никто и слова не сказал. Ворон лежал белый и неподвижный и даже уже и не дышал вроде. А они тёрли, теребили его, не давая застыть. Но Гаор даже сейчас не жалел, что затеял этот разговор, а только злился на так некстати вмешавшегося Булана. И ещё удивляло, что все, кроме совсем уж мальцов, знают, что это и что надо делать. И что никто не зовёт матерей набольших.
Наконец у Ворона мелко задрожала грудь, и он с всхлипом втянул воздух.
— Слава Огню, — непроизвольно выдохнул Гаор.
И к его удивлению, Матуха одобрительно кивнула, но ничего не сказала. И вот уже у Ворона веки не просто опущены, а прижаты, зажмурены, а из-под них слёзы.
— Поплачь, Ворон, — тихо сказала Матуха, — слезой у человека горе выходит.
Бледные до голубизны губы шевельнулись, выпуская наружу слова.
— Галчата… им память током отбивали… кто не выдерживал… тех к утилизации… в банк крови… на горячее переливание… в банк органов… на пересадку… кто выдерживал… на усыновление… бастардами и младшими… девочки на расплод… свежая кровь… больных, увечных сразу на утилизацию… с любой кровью… заменяли на галчат… чтобы предупредить вырождение…
Все молчали, и только тихий, как неживой, голос Ворона и страшные беспощадные слова. Это была правда, то о чём многие догадывались, боясь поверить, что такое возможно.
Ворон вдруг открыл глаза, рывком, оттолкнув Матуху, сел и, в упор глядя на Гаора, выдохнул.
— Мы соучастники, ты понимаешь это? Мы все соучастники.
— Нет! — выкрикнул Гаор, — нет, я…
— Да! — перебил его Ворон, — себе не ври, сержант. Переливание крови тебе делали? Откуда кровь в госпиталях? Свежая кровь! Сказать тебе, как её получают и что потом с теми, из кого выкачали, делают?! Чтобы и ты это во снах видел! Горячее переливание делали тебе? Когда из вены в вену, через ширму. Сказать, кто за ширмой лежал?
— Нет! — крикнул Гаор, — во фронтовых… Нет…
Но он уже знал, что это правда. Когда правда, то веришь ей сразу, это враньё обосновывать и доказывать нужно.
Ворон вытер мокрое лицо ладонями, обвёл стоящих вокруг потухшими, словно присыпанными пеплом глазами.
— Что ещё вам от меня надо? Да, я это видел, почему меня не убили, не знаю… Думаете, утилизация — это просто крематорий и пепел на продажу… Нет, сначала они возьмут всё, а жгут уже… непродуктивные остатки. Ну… если хотите, убейте меня здесь, сейчас, я дуггур, им и останусь, да, я соучастник…
— А на голову ты точно битый, — ворчливо перебил его Мастак, — ты-то здесь при чём?
— Да, — кивнул Юрила, — ты ж там работал когда? С клеймом, али ране?
— С клеймом, — устало ответил Ворон.
— Ну вот, — Матуха, сидевшая на краю его койки, встала. — Пойду, травки тебе заварю, выпьешь на ночь.
Все зашумели, задвигались, расходясь по своим делам и койкам, отбой уже скоро. Мастак собирал свои инструменты, Гаор наклонился и поднял с пола картонку с расчерченными клетками, несколько смятых фигурок. Нет, придётся новые делать. Об услышанном он старался сейчас не думать. Слишком это оказалось страшно. Прав Седой: всегда найдётся более страшное. И… прав Ворон, он тоже соучастник. Огонь Великий, за что?!
Ворон всё ещё сидел на своей койке, угрюмо глядя перед собой, и Гаор сел рядом, зачем-то вертя в руках картонку, служившую им шахматной доской.
— Ну? — тихо спросил Ворон. — Доволен?
— Чем?
— Ты же к этому вёл, про "галчат" расспрашивал, теперь ты знаешь, ну и… ну и что?
— Не знаю, — честно ответил Гаор, — но… нет, Ворон, это надо знать.
— Кошмаров ночных не боишься? Хотя да, одно дело увидеть, услышанное не страшно.
— Как отбивают память током? — спросил Гаор.
— Мало тебе? Ну, слушай. Прикрепляют электроды и спрашивают. И за ответы, за не те ответы бьют током. За попытки говорить… по-поселковому. Сначала на стенде, потом на дистанционном управлении. Через пульты.
— А меня просто били, — задумчиво сказал Гаор, — по губам. Но теперь понимаю, система та же. И заставляли заучивать правильные ответы.