Перед ужином пришла Мать и проверила их работу с таким тщанием, какого Гаор и в училище не часто встречал.
— Ну, ладноть, Рыжий, и впрямь могёшь, — кивнула Мать, — как это ты стрекотух так наладил?
Гаор вместо ответа подчёркнуто задумчиво оглядел свой кулак. Парни заржали, девчонки фыркнули, а Мать рассмеялась и взъерошила ему волосы на затылке.
За ужином Старший озабоченно сказал.
— Мужики, в спальне и там аккуратнее, парни выложились, а перемывать некогда будет.
Все понимающе закивали. Конечно, зазря что ли парни уродовались, да и если что, завтрашним дневальным отвесят, а ну как заявятся сразу после завтрака, когда не то что вымыть, протереть не успеют.
Ни уроков, ни шахмат, ни рукоделия, ну ничего седни нельзя, разве что покурить, и то аккуратно, да с девками поколобродить, а в вещевую Маанька никого не пускает, тоже у неё всё убрано, разложено, ну… ну ни хрена!
— Рыжий, и часто такое случалось?
— В училище? Бывало. Это ещё, — Гаор пыхнул дымом, — ничего, а вот когда плац зубной щёткой чистишь, это да.
— Чем-чем?
Выслушав объяснение про зубную щётку, посочувствовали.
— Удумают же!
— А зачем?
— А чтоб блестел, — усмехнулся Гаор.
— А на фронте?
— Там свои прибамбасы. Там выжить надо. А самое хреновое, — пустился в воспоминания Гаор, — было на "губе". Там ты пол моешь, а охранник рядом стоит и об твою спину сигарету гасит.
— Я тож так однажды залетел, — кивнул Клювач, — послали пол мыть в надзирательскую, ну и…
Посыпались воспоминания: кто каких сволочей встречал и ни за что огребал.
— Вот, браты, есть такие, им по хрену всё, по делу, не по делу, лишь бы побольнее тебя…
— Ага, вот я на заводе работал, так был один, насмерть мог умучить, его аж другие надзиратели боялись.
— А вот эту сволочугу возьми…
Сказавшего толкнули, показав глазами на Гаора, дескать, не заводи парня.
— И зачем таким это?
— Они от этого удовольствие получают, и называется это садизмом, — сказал Ворон.
— А как ни назови, — отмахнулся Гаор, — но вот в охране на "губе" и в спецуре других нет.
— А разве бывает такое? — удивился Векша, — ну, чтоб от этого и удовольствие?
Над его удивлением невесело посмеялись.
— Чегой-то, мужики, не об том речь завели, — решительно сказал Старший.
С ним согласились и, тщательно загасив и выкинув окурки, потянулись в спальню укладываться на ночь. Завтра-то работать всем.
Вытягиваясь под одеялом, Гаор вдруг подумал, что, говоря о надзирательской злобе и наказаниях, ни разу не упомянули насилия. И вообще об этом речи не было за два года ни разу. А ведь не могло не быть. И про девчонок… "Охрана завсегда с девками балуется", — и всё. Да и… ведь, чёрт, как ему говорили, ну не ему лично, а просто Кервин привёл его тогда в интересную компанию, как их, да, филологов, много говорили о языке, что в языке опыт народа, что как называется, так оно и есть, и если мы говорим, что мужчина берёт женщину, то насилие — чисто социальная условность… Так ведь действительно, получается, что девчонке насилие не в укор, а… парню? Так что, с Тукманом не случайность? Вернее, дело не в самом Тукмане, а… в чём? Нет, это надо продумать…
…От Тукмана он старался держаться подальше. Да, он понимает, дурак, как здесь говорят обиженный, а по-научному, он всё-таки вспомнил термин, дебил, но тем более. Зачем Сторрам держит такого, действительно, придурка, почему остальные явно оберегают Тукмана, он об этом не думал. Неприязненное отношение к Тукману у него оставалось с того случая, хоть он отлично понимал, что вины Тукмана в том, случившемся с ним, нет, а виновника — Зуду — он простил, но… ну не по душе ему Тукман, и всё тут. И поневоле, увидев Тукмана, начинал следить за ним. Чтобы не подпустить к себе, вовремя отойти. А в тот раз, весной, как раз всё зазеленело, так что, наверное, май был, он возился с большим шистиосным трейлером и почему-то не в гараже, а на дворе, как раз на границе гаражного и рабочего двора. Стоял на высоко поднятом бампере и, выныривая за чем-нибудь из-под откинутого капота, видел оба двора, беготню грузчиков, прохаживающихся надзирателей, выезжающие и въезжающие машины, проходящих продавцов и администраторов. Махотка стоял снизу, подавая ему требуемое, и за чем-то он послал его в гараж и, ожидая, бездумно глазел по сторонам. И увидел. Как один из надзирателей, он и раньше отметил про себя его характерную мерзкую рожу с поганой улыбкой, подозвал Тукмана и отвёл в одну из дверей, а потом, Махотка успел принести требуемое, и он зачем-то поднял голову, а, сбросить Махотке вниз ненужный ключ и попросить другой, увидел, как вышел, размазывая одной рукой слёзы, а другой застёгивая комбез, Тукман, а следом самодовольно ухмыляющаяся сволочь с явно тоже только что застёгнутыми штанами, всё понял, и едва не упал со своего невольного наблюдательного пункта. Да, не любит он Тукмана, но такого он парню не желал и не желает, ведь сволочуга эта поломала жизнь мальцу, лучше бы забила, ведь теперь… чёрт, что же делать, Тукману теперь не поможешь, никак, будь парень нормальным, сказал бы, чтоб молчал о случившемся вмёртвую, а у придурка не держится ни хрена, а если ещё кто увидел, то всё… спать теперь Тукману в уборной возле унитазов и есть что ему туда швырнут, вот дьявольщина, и выбрал же, гадина, самого безответного, сам-то дурак небось и не понял, что с ним сделали… Досадливо прикусив губу, жалея несчастного парня и зная, что ничем ему не поможет, своя-то жизнь дороже, он отвёл глаза от бредущего по пандусу к складам Тукмана и уткнулся в мотор.