— Горы, гришь, одни, и хлеба не сеют, а жить тогда чем?
— Огороды, сады, — Ворон разглядывает шахматную доску, — овец разводили, коз, ну, а главное, виноград. На солнце вялили и вино делали.
— Так изюм этот, гришь…
— Ну да, это виноград сушёный. А хлеб, — Ворон невольно вздохнул, — хлеб дорогой был, мука привозная ведь.
— Хорошо тама? — спросил Юрила.
Ворон оторвался от доски, быстро посмотрел ему в глаза и потупился, словно на доске сложность какая возникла. Все молча ждали.
— Это родина моя, — тихо сказал, наконец, Ворон. — Родина мать, а мать всякую любишь, и добрую и злую, и красивую, и… — он замолчал, оборвав фразу.
Наступило согласное молчание. И Гаор, сидя рядом с Мастаком на соседней койке и быстро сплетая проволочки, вдруг подумал: а есть ли у него Родина. Не та, о которой заучивал на уроках верности в училище, а вот так, чтоб как у Ворона, или у Волоха, что вдруг стал рассказывать про свой лес, что у них тама и ягод, и грибов пропасть, а зимой если отпроситься, да в лес уйти, сохатого, скажем, завалить, то вся семья сыта будет… А у него? Дом родительский? Орртен? Да нет, какой это ему дом? Аргат? Да, во всех его документах местом рождения стоит Аргат, и сам он так же говорил, когда спрашивали, откуда он.
— Рыжий, ты чего смурной такой?
— Так, — тряхнул он головой, — вспомнил кое-что. Ворон, а в землетрясения, ты говорил, они частые там, тогда что?
Ворон пожал плечами.
— Когда что. Дома глинобитные, лёгкие, но так-то… затрясло, так беги во двор, ложись и молись, чтоб мимо беду пронесло.
— Глинобитные это как? — заинтересовался Мастак.
Ворон стал рассказывать, а Гаор вернулся к своим мыслям о родине. Тихий спокойный вечер, один из многих, какие были и будут, в спальне тепло, светло, ровный спокойный шум разговоров и смеха, из коридора доносятся взвизги девчонок и гогот парней. Вдруг всплыло в памяти странное, слышанное когда-то или прочитанное слово — "идиллия". А что? Когда сыт, здоров и с непоротой задницей, то почему бы и нет? Обратной силы закон не имеет, приказы не отменяются, так что…
Ворон высмеял ошибившегося в задаче Салагу и одобрительно кивнул проигравшему Асилу.
— Молодец, долго держался.
Слушатели и зрители расходились, оживлённо обсуждая, что изба не в пример теплее и удобнее, но ежели леса нетути, и зима без снега, то и так, конечно, прожить можно. А то ежели б и у нас земля так тряслась, то матицей так и насмерть приложит.
— Матица это что? — спросил Гаор у Мастака, собирая проволочки и инструменты.
— А балка потолочная. На ней весь настил держится, — исчерпывающе объяснил Мастак, так же собирая своё хозяйство, чтобы освободить койку.
Время-то позднее, отбой вот-вот.
И так день за днём, вечер за вечером, выдача за выдачей. И всё ближе Новый год, а ему хоть обычаи дуггуров и по хрену теперь, но этот, с подарками, почему бы и не соблюсти. Правда, на всех ему ни времени, ни материала не хватит, а дарить с выбором… а чего ж и нет? Мужикам, положим, ни брелочки, ни чего такое ни к чему здесь, даже гребни, он заметил, у большинства простые, без узорочья, а бабам да девкам… Здесь можно и с выбором. А главное, хотелось, чтоб не по-дуггурски. Не те колечки и браслетики, что он плёл для девчонок ещё курсантом и потом на дембеле, это он и с закрытыми глазами может, а вот то, виденное в музее, куда его водил дед Жука. Теперь он понимал, вернее, начинал понимать, почему узорчатые металлические гребни, непивычного вида украшения и оружие лежали в фондах, а не в музейных витринах. Потому что это были свидетели той давней, скрытой от всех поры, когда дуггуры только-только… вторглись на Равнину, огнём и мечом покоряя племена. Нет, не дикарей, их сделали дикарями, а потом запретили помнить о былом, выжигали память… как галчатам, как ему самому. Дед Жука, небрежным кивком показав на те шкафы, бросил только: "археологические находки, датировка условна", — и ничего не объяснял и не рассказывал, но… но не мешал ему рыться и рассматривать, брать в руки чудные и странно притягательные вещицы. В одном из шкафов хранилась удивительная вещь. О ней ему рассказали чуть подробнее. Раскопанный могильник. В выложенном чёрным бархатом ящике аккуратно разложенный скелет. Одежда, мягкие ткани — всё, как объяснил дед Жука — сгнило, но уцелели украшения, и теперь они лежали так, как должны были лежать там. Ажурный, потому что сгнила кожа и остались костяные и металлические бляшки, пояс, браслеты на запястьях и лодыжках, кольца, почему-то не на пальцах, а по бокам головы, да, о них тоже сказали ему, что они вплетались в волосы у висков, и большое во всю грудь ожерелье завесой.