— Рубаху и порты оставь, — шепнул ему Сизарь, — остальное сыми.
Порты — это штаны, что ли? Спрашивать он не стал, а подобно другим забежал в свою повалушу, быстро всё с себя снял, разулся, оставил бельё на постели, натянул на голое тело штаны и рубашку и вернулся на кухню.
Женщины были без юбок, в одних рубашках до колен, с распущенными по плечам и спинам волосами, мужчины в штанах и расстёгнутых рубашках навыпуск. Лутошки, девчонок и Джадда не было. Старшая Мать — Нянькой её уже и про себя не назовёшь — держала в руках плоский глиняный, судя по цвету, черепок со слабо рдеющим угольком. Свет в кухне выключен, и в тёмно-голубом сумраке люди казались призрачными. Гаор молча встал рядом с Тумаком. Старшая Мать оглядела всех сейчас казавшимися очень тёмными глазами, кивнула и пошла выходу. Молча, сначала женщины, за ними мужчины друг за другом двинулись следом.
Молча гуськом прошли через двор, огород и выгон, спустились к ручейку. Было очень тихо. Густо синее небо, большая круглая пронзительно белая луна, и журчание ручейка как тихий человеческий голос. Вместе со всеми мужчинами, но не подражая им, а будто он и сам знал, что и как делать, Гаор разделся, отбросив штаны и рубашку куда-то за спину. Разделись и женщины, кроме Старшей Матери. Шесть мужчин и девять женщин сели на землю, в росистую траву. Старшая Мать стояла перед ними, держа обеими руками черепок с угольком и что-то шепча. Вдруг уголёк вспыхнул ярким пламенем, осветив Старшую Мать красным неровным светом, и Гаор с изумлением увидел на Старшей Матери грибатку. Откуда?! В кухне её не было… Но Старшая Мать запела, и он уже ни о чём не думал, и даже не слушал, а всем телом впитывал распевные непонятные, но свои слова, которые не понимаешь, а чувствуешь. Когда запели остальные, он не заметил, потому что пел со всеми.
Старшая Мать наклонилась, опуская огонек в воду. Журчание прервалось, будто ручеёк вскрикнул. Облачко белого пара окутало Старшую Мать. И… какая-то сила подняла Гаора со всеми на ноги и повела одним общим хороводом вокруг Старшей Матери, окутанной серебристым лунным светом, сквозь который были уже различимы только блеск и цветные искры грибатки. Последним краешком сознания, уплывая, растворяясь в лунном водяном травяном облаке, Гаор заметил, что грибатка Старшей Матери меньше той, что он тогда делал и видел, на три силы. Но додумать он не успел…
…Мать-Земля, Мать-Вода, Мать-Луна… Матери набольшие, спасите нас, помогите нам… Мать-Земля, всего сущего Мать, ты живое родишь, ты мёртвое принимаешь… ты камнем тверда, ты пылью легка… Жизнь и Смерть подвластны тебе… Мать-Вода, ты льдом тверда, ты паром легка… ты прошлое уносишь, будущее приносишь… пронеси мимо бед… не дай Злому Землю обжечь…
…Злой это кто? Огонь?! Так о чём он молится?! Но ужас от совершаемого им только шевельнулся и исчез, не остановив его…
…Мать-Луна, ты зачатий хозяйка… не дашь зачать, и родить нечего, не дай нежити власти на Земле… Мать-Земля, Мать-Вода, Мать-Луна… Мать-Земля всему живому Мать, мы дети твои, Мать-Луна, дай силу нам, дай живое зачать… Мать-Земля, Мать-Вода, Мать-Луна…
…Гаор очнулся, лёжа на траве в голубом предутреннем сумраке. Уже знакомое чувство отрешённого спокойствия, сознания своей правоты и исполненного долга. Рядом с ним также в полу-истоме полусне лежала женщина. Не глядя на неё — он почему-то знал, что так надо — Гаор встал и склонился над ручьём, умылся холодной игриво щекочущей и покалывающей водой и, не глядя на шевелящихся, вздыхающих, встающих на ноги людей, пошёл за своей одеждой.
Он нашёл свои штаны и рубашку, нагнулся за ними, когда что-то заставило его обернуться. За его спиной, на той стороне, над смутно просвечивающими сквозь туман то ли кустами, то ли далёкими деревьями светил красный приятно греющий, а не обжигающий огненный диск солнца. Оцепенев и забыв обо всём, Гаор стоял, опустив руки и неотрывно глядя на Солнце, подставив себя его свету. И так же внезапно очнулся. Нашёл взглядом луну, большую и белую, опускающуюся к горизонту с другой стороны. Солнце и Луна смотрели друг на друга, и он стоял между ними. Невольным движением Гаор раскинул руки в стороны, словно хотел собой соединить их.
Сколько это длилось, он не знал, но когда он опустил руки и, наконец, поднял штаны и рубашку, оделся, завязав полы рубашки узлом на животе, и пошёл обратно к дому, остальные были рядом, и ни тогда, ни потом никто ни слова ему не сказал.
Придя в свою повалушу, Гаор содрал и бросил в угол мокрые штаны и рубашку, подумал, что надо бы их хоть на гвозди повесить и просушить, сгрёб к стене лежавшее на койке бельё, рухнул, как был, нагишом поверх одеяла и заснул. Последней мыслью было: "А кто ж хозяев на моление в храм повезёт?"