А заодно из обмолвок, кратких разговоров и замечаний, как мозаика из мелких камушков, вырисовывалась картина рабской жизни "Орлиного гнезда". Рабы делились на "родовых", то есть рождённых в "Орлином гнезде" и питомнике Ардинайлов, и "купленных" или поселковых. Личными рабами, служившими непосредственно господам, были только родовые, купленные — на подсобных и дворовых работах, а самые светловолосые и светлоглазые на рабской обслуге. "Первый, второй и третий сорт", — невесело посмеялся про себя Гаор. Родовые смотрелись чистокровными, а потом, сопоставив и подумав, он понял, что они, и в самом деле, чистокровные. Ардинайлы сами плодили себе рабов. Мало того, что рожденный рабыней — раб от рождения, это-то везде так, но Ардинайлы вовсю надевали ошейники детям от законных жен, особенно девочкам. "Чтоб не тратиться на приданое, что ли?" — мрачно острил про себя Гаор. И вовсю спали с собственными дочерьми и сестрами, плодя новых рабов.
И чем больше Гаор узнавал об Ардинайлах, разбираясь, кто кому кем приходится, тем с большей уверенностью в своей правоте ночью, когда спальня засыпала, пополнял отведённый Ардинайлам лист. Славный старинный род, истинные, чистокровные дуггуры. Нет, он вправе это обнародовать. Когда-нибудь. Но он скажет о древней и незыблемой привилегии лучших дуггурских родов. О "праве личного клейма". О том, как по вызову приезжают из Рабского Ведомства и без звука, не задавая вопросов и не требуя документов, ставят клейма и заклёпывают ошейники без номеров тем, на кого укажут. И никаких карточек и регистраций. И никому никогда не узнать о судьбе заклеймённого. И так по всей Королевской долине. И надо так писать, чтобы не выдать источник информации. Он даже стал бояться, что по сравнению с "Орлиным гнездом" жизнь в посёлке будет казаться не такой уж плохой. И потому сделал последний вариант "От рождения до смерти" даже более злым, чем задумывался вначале.
Главная шестёрка и наушник Мажордома носил вполне приятное имя — Милок и оказался сыном Мажордома и Первушки, ну, это ладно, но Первушка — дочь Орната, "Второго Старого", а её мать — дочь Орвантера, "Первого Старого", главы рода, а значит, Мажордому она приходится дважды племянницей. Это же… Ну, хозяева на Заветы Огня и на законы о кровосмешении плюют, но ты-то себя не роняй. Будь человеком, а не… — Гаор даже слов не мог подобрать. А когда узнал, что тот же Милок — "любимая подстилка" не кого-нибудь, а Орната, своего кровного деда! — в богатом ругательном лексиконе Гаора не нашлось слов.
Первушка и Цветик оказались сёстрами по матери, но Цветик была дочерью Фордангайра, и ему же по матери племянницей, и от Фордангайра же родила Щупика, того самого мальчишку.
И это только те немногие, с которыми лично он сталкивался, а остальные обитатели первой женской и первой мужской спален? Да там кого ни возьми и копни, то такое полезет… что любому Ардинайлу вполне можно лепить на лоб… что? Какое клеймо ставить за кровосмешение, за насилие над собственными детьми? А они все любили насиловать. Даже когда под них покорно ложились. И ответ был один: волна в квадрате.
Гаор старался об этом не думать. Слишком противно. Но самое противное даже не это, а то, как "родовые" задавались и задирались перед купленными. Именно это делало их для Гаора одинаково ненавистными и даже похожими. Он даже не различал их. И хотя как личный шофер Фрегора мог бы вполне если не сблизиться, то хотя бы познакомиться с его лакеями, горничными и "подстилками", но демонстративное презрение к лохматому "або" сделало их для него столь же неразличимыми как надзирателей у Сторрама или полицейских на блокпостах в Дамхаре.
Но и с остальными он оставался на дистанции. Ближайшие соседи по столу и спальне, Старший в его спальне, Летняк и Весенник в гараже — вот и все, пожалуй. Да ещё обе Кастелянши и Старшая по столовой. А с остальными… молчаливые кивки, скупые необязательные фразы. Каждый сам за себя. Ни на фронте, ни у Сторрама, ни даже в отстойнике такого не было. И Гаор уже радовался тому, что Лутошка не попал в это… эту клоаку, не сразу нашёл он подходящее слово, малец бы здесь не выдержал. Он и сам держался на пределе и чувствовал, что надолго его не хватит.