— Не придуривайся, Дамхарец. Он о тебе давно спрашивает.
— Я знаю, — усмехнулся Гаор.
— А про дециму тоже знаешь?
И в ответ на его искренне удивленный взгляд кивнула:
— Вот-вот. Помни, за тебя вся третья спальня ответит.
Гаор медленно, тщательно подбирая слова, спросил:
— А что, бывало уже такое?
— А ты как думаешь, почему с малолетства на подстилок учат? Из-за этого. Кому охота из-за неумёхи или дурака поселкового своей жизнью отвечать? Сам подумай. Своей, — она зло и очень похоже на Мажордома улыбнулась, — головой. Или у тебя весь ум в лохмы ушёл?
Он стоял перед ней голый, во весь рост, а она, отступив на шаг, требовательно и придирчиво, как… на сортировке — вдруг подумал он — осмотрела его.
— Так-то ты ничего, волосатый, конечно, но… смотришься. Может, и обойдётся.
— Он твой отец, — глухо сказал Гаор, — так? — и сам ответил. — Так. Ты поэтому… за него?
— Дурак! Я жить хочу! Меня утилизируют, Милок и суток не продержится!
— А Мажордом? Он же Милку отец?
— Он сам вот-вот… Дурак, не лезь, раз не понимаешь… — и она вдруг выругалась с удивившей его крепостью и злостью.
Гаор кивнул и, не дожидаясь её слов, стал одеваться. Децима, конечно, погано, но… нет, он не ляжет, ладно, посмотрим по обстоятельствам. Может… может, получится с вызовом.
На следующий день Гаор, как и было велено, сразу после завтрака переоделся в выездное и направился в гараж, но его перехватил Мажордом:
— Жди в спальне.
На душе стало совсем погано. Остальные — дворовые, парковые, гаражные — ушли на работу, и он остался в пустой спальне сидеть на кровати и ждать своего мгновения. Как понимал, смертного. Было нестерпимо обидно, что вот так впустую пропадают все его старания увидеть и запомнить увиденное, что вот сейчас из-за старого паскудника пропадут ненаписанные, но, чёрт, ведь уже подготовленные, размеченные к работе листы. И ещё децима, чёрт, за него вся спальня ответит… простите, браты, но не могу я, нельзя мне, я — человек и умру человеком, простите, братья, и поймите меня…
Время текло неощутимо и неотвратимо. На часы он не смотрел, и мыслей уже даже не было, только холодное оцепенение ожидания… чего? Чего ему ждать? На что надеяться? Всё ведь ясно уже…
— Дамхарец! — в спальню влетел Милок. — Пошёл наверх, в золотую гостиную, понял?!
— Да, — глухо ответил Гаор и встал.
Милок был по-рабочему: в шёлковой желтой рубашке с расстегнутым до середины груди воротом, чёрных туго обтягивающих бедра и расширяющихся от колена брюках, и от него ощутимо пахло пряным и каким-то "горячим" запахом.
— Бегом давай, — Милок насмешливо улыбнулся. — А то ввалят. И не заблудись.
Он откровенно язвил и насмешничал, торжествовал, но, когда Гаор шагнул вперёд, предусмотрительно шарахнулся от него в сторону. Не обратив на его радость внимания, Гаор пошёл к выходу.
Где золотая гостиная он знал и, хотя ещё не бывал там ни разу, но заблудиться не боялся: поэтажный план "Орлиного Гнезда" он давно выучил наизусть.
В коридоре вдоль анфилады парадных залов бегали и суетились лакеи и горничные в бордовых, жёлтых, синих и зелёных рубашках и платьях, приносили и уносили подносы и свёртки, рабы из господской кухни в белоснежных комбинезонах подкатывали столики, уставленные судками и блюдами. Все черноволосые, черноглазые, остроносые… чистокровные дуггуры, настоящие Ардинайлы, все родичи — заставил себя мысленно усмехнуться Гаор. Пройдя сквозь эту пёструю, хихикающую и болтающую толпу, он толкнул дверь и вошёл.
Гостиная и вправду была золотой. Вернее, золота самого по себе не так уж и много, но оно, оттенённое белым мрамором с малахитовыми вставками, смотрелось как-то особенно нарядным. Огромные окна занавешены подобранными фигурными фестонами и складками шторами тех же трёх цветов. Мебель, картины, статуи. Огромные напольные вазы из мрамора и малахита и пышные букеты роз всех оттенков от снежно-белых до тёмно-красных, почти чёрных, как запёкшаяся кровь… Всё это Гаор сразу и разглядел, и тут же забыл, подходя к четырем мужчинам, стоявшим вокруг круглого, заваленного свертками и коробками стола. Трое в парадных чёрных костюмах, галстучные заколки и запонки искрятся бриллиантами, четвёртый, самый молодой, в мышино-серой форме без знаков различия, но с орденами и медалями, головы и лица гладко выбриты. И все четверо, похожие друг на друга и на снующих по комнате и за её стенами рабов настолько, насколько могут быть похожи близкие, ближайшие родственники, сейчас внимательно смотрели на подходившего к ним высокого раба в кожаной шофёрской куртке поверх белой рубашки, с падающими почти до бровей рыжевато-каштановыми кудрями и тёмно-каштановыми кудрявой бородкой и усами, аккуратно обрамлявшими его губы и лицо.