Столы металлические, так что подкладки не нужны. Сухих веток он набрал по дороге в парке. И сухой травы там же нарвал. Очень спокойно и деловито он наломал ветки, свернул траву жгутом и сделал на обоих столах в изголовье трупов крохотные костерки. Щёлкнул зажигалкой.
— Огонь Великий, Огонь Справедливый, — позвал он. — Ты знаешь. Всё прощается, пролившим невинную кровь не прощается. Пусть семя их до седьмого колена проклято будет. Пусть младенцы их в чреве сгниют до рождения. Пусть дома их им же на головы рухнут, и шатры их смертными покрывалами им станут…
Он повторял старинные, памятные с уроков закона божьего слова древнего проклятия так, будто не древние пророки, а он сам сейчас создаёт их.
Промёрзшие ветки и стебельки горели медленно, и он успел всё сказать. Кого он проклинал? Мажордома с Милком, Ардинайлов, пятёрку парней? Или с ними заодно и создавших смертный конвейер, рабство, Амрокс, фирму "Три кольца"? Всех дуггуров, наконец?
Когда от его костерков осталась только чёрная пыль, он смахнул её на пол и пошёл к выходу. От двери обернулся и поклонился лежавшим на столах.
— Пусть вам в Ирий-саду тепло и светло будет, — сказал он по-склавински и закончил по-дуггурски. — Простите меня. Я себя не прощаю.
Щёлкнув выключателем, он погасил белый холодный свет и вышел. Залитый лунным светом парк, отчуждённый круглый диск луны, хрустящая от инея дорожка. И холод. Холод снаружи и холод внутри. Да, он не может тронуть убийц Снежки, и потому, что этим подставит всех остальных, и потому, что не воскресит Снежку, и потому, что сам должен выжить. Должен. Он на задании, он в разведке. Он должен вернуться с добытой информацией и доложить. А всё остальное побоку. Нет, на потом. Приплюсуем к счёту, а сводить его будем у Огня. "Матери набольшие, матери-владычицы, нет мне прощения, я знаю, примите убитых в Ирий-саду, мне туда ходу нет по делам моим, Огонь Великий, дай мне силы, ты Справедливый, пойми меня…"
На рабской половине тот же холодный пронзительный свет. Он спустился в казарму и вошёл в спальню. Все спали. Или делали вид, что спали. Гаор быстро разделся и пошёл в душ. Ему завтра с утра на выезд. А Милок и Мажордом… а вот эти от него не уйдут, здесь он найдёт способ. А те пятеро… чёрт, конец тренировкам, жаль, но ему теперь с ними в спарринге не работать, поубивает он их к чертям свинячьим. А они свободные, их ему трогать нельзя. Децимой вся казарма ответит.
Он тщательно, но без удовольствия вымылся и уже вытирался, когда в раздевалку вошел Милок. Одетый по-рабочему, но уже в шлёпках, с полотенцем и расхожей одеждой в руках.
— Чего не спишь? — весело спросил он Гаора. — Скучно одному?
И захохотал, очень довольный своим остроумием.
Гаор ещё раз протёр сухим углом полотенца шею и опустил ошейник. "Вот дурак, — даже без особой злобы спокойно подумал он о Милке, — сам на рожон лезет". А Милок, будто в самом деле ничего не замечая, разделся, небрежно швырнув в ящик для грязного рабочую шёлковую форму, и уже с мылом и мочалкой в руках спросил:
— Слушай, Дамхарец, а чего ты её так нетронутой и оставил? Может, ты того? Импотент?
И заржал. Вернее, начал ржать, но тут же захрипел, прижатый к стене за горло жёсткой хваткой Гаора.
— Кто я и почему я, — спокойно и даже скучно заговорил, не повышая голоса, Гаор, — не твое свинячье дело. А вот ты сейчас станешь. И не импотентом, а кастратом. На хрена тебе, подстилке паскудной, яйца?
— Это не я, — захрипел, цепляясь за его руку, Милок, — это Мажордом…
— Отца сдаешь, паскудник? — даже удивился Гаор. — К нему у меня свой счёт, а к тебе свой. Снежку ты подставил, и забаву ты придумал.
Наверняка Гаор этого не знал, говорил наугад, но попал. Он понял это по сразу побелевшему лицу Милка.
— Ну и как? — спросил Гаор. — Порадовал ты дедушку? Простил он тебе щетину твою?
Удерживая Милка по-прежнему за горло одной рукой, он тыльной стороной другой провел по груди Милка и подчёркнуто удивился.
— Да ты никак бреешься? А что это запрещено, ты знаешь? Да за такое нарушение и тебя, и Мажордома вполне в печку можно отправить. Рабу бриться запрещено. А ты, дурак, не знаешь, что от бритья щетина жёстче только делается? Ну, никакой цивилизованности. Надо тебе за такое и член заодно оторвать. В печке он тебе всё равно ни к чему. Да и подстилке тоже.
Милок дёрнулся, и Гаор ударил его коленом между ног. Милок вскрикнул и обмяк, потеряв сознание.