— Кричи, надзиратель рядом. Ну же, кричи, не подставляй нас, Лохмач.
А Шестой и ещё тот, которого другие называли Резаным, насиловали не по приказу, а в своё удовольствие, и будто им было мало того, что с ним делают, не упускали случая ущипнуть за мошонку, крутануть ему член, потыкать чем-то металлическим в ожоги от электродов. Будто… будто имели к нему что-то личное, или… Боль путала мысли, он терял сознание, иногда ему давали полежать в забытье, но чаще приводили в чувство болью или нашатырём.
Боль от вставленного стержня была настолько острой, что он вскрикнул. И услышал, как совсем недалеко удовлетворённо хохотнул чей-то сытый басок. Надзиратель?
— Старший, — приказал тот же голос.
— Да, господин надзиратель.
— Двоих в надзирательскую наряди, — и снова хохоток, — а то ночь долгая, скучно.
— Да, господин надзиратель, двоих в надзирательскую, — спокойно ответил Старший и гаркнул. — Резаный, Гладкий, живо марш!
Мимо Гаора прошлёпали быстрые шаги, дважды лязгнула дверная решётка. Младший повернул его набок, погладил по животу и лобку.
— Не надо, — прохрипел Гаор. — Уйди.
— Велено, — вздохнул Младший. — Ты лежи себе, я сам всё сделаю.
— Давай, — подошёл к ним Семнадцатый, — я ему ноги подержу, а то опять брыкнёт. Лежи тихо, Лохмач, а то рот заткнём.
— А как он кричать тогда будет? — ядовито спросил Старший.
— Надзирателя нет, — возразил Седьмой. — А он всё равно только хрипит.
Гаор попытался дёрнуться, отбиться, зная, что это безнадёжно, что их много, и ему всё равно заткнут рот чьим-то членом, или поцелуем, или, пропустив пальцы под ошейник, заставят задохнуться. Но… Нет, всё равно… Нет, он не сдастся… Губы Седьмого плотно прижались к его губам, и, задыхаясь, теряя сознание, Гаор упрямо продолжал дёргаться, пытаясь отбиться, вывернуться из чужих обхвативших его рук. Последнее, что он услышал, это смех Старшего и азартный спор остальных: на каком счёте Младший добьётся струи…
…Сознание возвращалось медленно. Боль была далёкой и привычной. В камере тихо. И он лежит на спине. Это было настолько неожиданно, что Гаор рискнул приоткрыть глаза.
Далеко над головой белый потолок, белый шар лампы.
— Очнулся? — спросил рядом негромкий голос.
Гаор узнал голос Новенького и осторожно повернул голову. Высокий черноглазый и черноволосый голый парень смотрел на него вполне доброжелательно.
— Отвяжи, — прохрипел Гаор.
Новенький покачал головой.
— Нельзя, велено тебя так держать.
Новенький подошёл и сел рядом, положил руку ему на член. Гаор дёрнулся, пытаясь отодвинуться.
— Лежи, — тихо сказал Новенький. — Это для надзирателя, пусть думает, что лапаю. Узнал меня, Рыжий?
Гаор медленно покачал головой. Новенький улыбнулся.
— Я тебя на летнем празднике видел, у Ардинайлов, ты их шофёр. А я у Акхарайна шофёром был, их "гнездо" рядом. Ну, вспомнил?
Летний праздник… стол для рабов возле гаражей… трое парней в шёлковых рубашках, сидят на дальнем конце стола… шофёры-подстилки… Гаор неуверенно кивнул.
— Ну вот, надоел я своему. Да и щетина полезла, двадцатый год уже, — Новенький говорил весело, по-дружески. — Да и ещё кое-что. Вот он меня и сюда. А никого нет, так все на работе сейчас. На допросах. Понимаешь, Рыжий, когда кто говорить не хочет, а здоровье слабое, то берут их детей, жён, сестёр, младших братьев, ну, кто есть из семьи, и дают нам для насилия. Это мало кто выдерживает, сразу колоться начинают. А нам это не в тягость. А может, и в удовольствие.
— Палачество… — смог выдохнуть Гаор.
— А что? — Новенький смотрел на него в упор. — А они с нами что делают? То-то. Так хоть здесь посчитаться. Ничего, когда попробуешь, тебе понравится, ты злой. Мне говорили, как ты собак убивал. А они что, лучше?
Новенький прислушался и быстро наклонился над Гаором, почти коснулся своим ртом его лица и быстро зашептал:
— Идут, левую ногу приподними и руку мне прижми, вот так, правильно, и тебе не больно, и мне удобно.
Мимо камеры тяжело прогрохотали подкованные ботинки, вдалеке хлопнула дверь, и всё стихло. Немного выждав, Новенький выпрямился, но руку не убрал и удивлённо сказал: