— Покури, Лохмач.
Он с трудом поднял веки и увидел прямо перед лицом сигарету. Её сунули ему в рот и дали прикурить.
— Заработал, Лохмач. Понравилось им.
Гаор равнодушно, не ощущая вкуса, затянулся и, сдвинув языком сигарету в угол рта, прохрипел:
— Теперь… что?
Сквозь тусклую бесцветную белизну проступали лица и фигуры "прессов", стены "предварилки"…
— Сейчас ещё две бригады доработают, и нас домой отпустят, — ответил Старший и отошёл.
— Дома обмоемся, — подхватил сидевший рядом Младший, — ты вон в крови весь, поешь и велено тебя в работу положить. Всё хорошо, Лохмач, ты понравился им.
— Сигарету дали, — хохотнул сидевший с другой стороны Новенький.
Гаор медленно — каждое движение давалось хоть и без боли, но с трудом — повернул к нему голову.
— Возьми, — прохрипел он. — Не хочу.
Новенький пытливо посмотрел на него и выдернул сигарету.
— Как хочешь, Лохмач. Только мне, или другим дашь?
Гаор, не ответив, снова откинулся на стену и закрыл глаза.
— Эй, — сказал рядом Новенький, — Лохмач делится.
— Ого! — удивился Седьмой. — Або, а соображает…
Гаор слышал, как рядом толпились, разговаривали, деля сигаретные затяжки и поминая какие-то старые счёты, а он… его нет, есть тело, измученное, изголодавшееся, опоганенное насилием, насиловали его, насиловал и он… но его больше нет… насильник, палач, подстилка, стукач… нелюдь. И пресс-камера теперь тебе дом. До конца твоих дней. А быстро умереть тебе не дадут. Ты понравился. Тебя снова и снова будут накачивать "пойлом", доводя до исступления, и ты снова и снова будешь насиловать, вынуждая других становиться стукачами. Прощайте, Кервин, Жук, Плешак, Снежка, погибшие на фронте и в "печке", нет мне места рядом с вами, ни у Огня, ни в Ирий-саду…
…Когда их отпустили вниз, в их камеру, оцепенение уже стало проходить и Младшему с Новеньким не пришлось его вести. Спотыкаясь и пошатываясь, он шёл со всеми. Руки по-прежнему у него были скованы, и раздеться ему помог Младший. И в камере Младший подвёл его к параше, а потом к раковине и сам, потому что руками он шевелить не мог и даже не пытался, такими неподъёмно-тяжёлыми они стали, обмыл его.
— Хорошо устроился, Лохмач, — засмеялся обмывавшийся рядом Шестой. — С личной прислугой.
— Младший думает, его так при Лохмаче и оставят, — поддержал Резаный, — личной шестёркой.
— Ага, — подхватили остальные. — Зря стараешься, Младший.
— Слабак он всё равно слабак.
— Слабаков в "печку"!
— Давай, клади его, чистенького.
— Точно, ему работать пора.
— А сработал он классно!
— Да ни хрена он не работал! Это Старший так с "пойлом" угадал.
Гаор молча, чувствуя, что вместо слов у него опять только звериный рёв получится, выбрался из обмывавшейся толпы и побрёл к нарам. Лечь и чтоб ничего уже больше не было. Но ему дали сесть, но не лечь.
— Поешь, — Старший ткнул ему в руки кружку с горячей хлебной кашей и стал распоряжаться.
У кого-то он отнимал паёк в наказание за плохую работу, кого-то ругал за перебор с "пойлом", что глушит его без перерывов и не разбавляя.
— Да не сработаю я без него, — оправдывался тот. — Ну, Старший, дай пожрать. Что, не хватило кому" пойла"? Лохмачу ты вон какой густоты влил.
— Лохмач в первый раз работал, а у тебя скоро срок выйдет, а ты всё как первачок.
— Срок выйдет, в "печку" положат и не посмотрят, как ты работал, с "пойлом" или в своё удовольствие.
Гаор медленно, маленькими глотками, с трудом проталкивая в горло густую жижу, пил хлебную кашу.
— Твёрдого тебе нельзя, — объяснил ему Младший, сидя рядом и с аппетитом хлебая что-то из миски. — Понимаешь, пока у тебя задница в такой работе, твёрдого не дают. Вот заживёт когда, будешь легко впускать, тогда да. А пока нельзя.
Гаор молча и равнодушно слушал, заставляя себя глотать противно-безвкусную жижу. Тяжёлый запах "пойла", свежей крови и собственной спермы, казалось, стоял вокруг него облаком, забивая всё остальные.
— Поел? Давай сюда и ложись.
Младший забрал у него опустевшую кружку и встал, ушёл куда-то. Болезненная яркость и чёткость предметов и красок уже прошла, глаза опять слезились, всё было туманным и смутным, как через залитое дождём ветровое стекло. "Слепну, что ли?" — с мрачным равнодушием подумал Гаор.
— Давай ложись, — остановился кто-то перед ним, — и не брыкайся, прикуём.
Сопротивляться он не мог, но остался сидеть, будто не услышав. Его толчком повалили на нары, повернули на живот и прижали.
— Упрямый ты, Лохмач, — сказал, наваливаясь на него, дневаливший и потому полный сил Девятый. — Ну, чего ты, как свежачок, опять напрягся? На хрена тебе боль лишняя?