В училище он в это не то, что не верил, просто ему не с кем и не о чём было разговаривать. Хотя Сержант регулярно приводил его в каминный зал, показывал витражи, реликвии и трофеи, заставлял заучивать с голоса славные деяния и подвиги Юрденалов, гонял по генеалогическому древу и следил, чтобы называл он предков как положено, со всеми титулами и званиями. Он и сейчас может отбарабанить на память всех Юрденалов за пятьсот лет, но... но как были они чужими ему, так и остались. О чём ему говорить с генералом авиации, убитым, как он догадывается, собственным сыном, генералом спецвойск Яржангом Юрденалом? Да и не пойдёт генерал к демобилизованному старшему сержанту, бастарду, полукровке, а теперь ещё и рабу. Какой он ему внук? Так... И дядьям, братьям отца он не нужен, все они умерли до его рождения, да, так, хотя... хотя есть один, кого он может позвать. Кто знает его, и кто не может ему отказать, если... поверь, и по вере твоей тебе исполнится... А мать? - вдруг мелькнула сумасшедшая мысль, и он сразу вцепился в неё. Он же может позвать мать, увидеть её, спросить... о своём имени. Как она звала его. Но... но не слышал он, чтобы кто вызывал женщин. Надо проверить. Чтобы ненароком не обидеть Огонь.
И - до праздника ещё два дня оставалось - вечером играя с Вороном в шахматы, он спросил.
- Ворон, ты на Открытые Ворота звать кого будешь?
- Ошалел? - изумлённо посмотрел на него Ворон. - Кого? И зачем? Чтобы они меня здесь увидели? То-то им радость будет.
- Чего-чего? - сразу заинтересовался Мастак, как всегда наблюдавший за их игрой.
Койка Мастака была недалеко от койки Ворона, и он зачастую, когда они играли, пересаживался со всем своим инструментом и рукоделием на соседнюю, чтобы и за игрой следить, и чтоб руки без дела не болтались.
- Осеннее равноденствие через два дня, - объяснил Ворон, задумчиво разглядывая сложившуюся на доске позицию. - В ночь накануне можно разговаривать с мёртвыми.
- Чо-о?! - изумился, лежавший над ними на своей койке Тарпан, свешиваясь вниз. - Ты чо, Ворон? Спятил?
Немедленно собралась толпа крайне заинтересованных слушателей. И Ворон стал не объяснять, а рассказывать. От Гаора потребовали подтверждений, и он из слушателя стал рассказчиком. Вдвоём, дополняя и поправляя друг друга, они рассказали об Огне, что у Огненной черты встречаются умершие и Великий Огонь определяет им по делам их греться, или гореть, или в лёд вечный вмерзать.
- Аа, - догадался Махотка, - ты потому, Рыжий, про ту сволочь и говорил, что у Огня, дескать, встретимся?
Гаор кивнул в ответ. Он уже жалел, что завёл этот разговор. А ну как подумают, что его вера в Огонь оскорбительна для набольших Матерей.
- А чо, - неожиданно для Гаора согласился Юрила, - тоже дело. Встретил, рассчитался и пошёл себе в Ирий-сад.
Гаор перевёл дыхание, тем более, что у Ворона как раз спросили, любого ли мёртвого можно позвать.
- Нет, - покачал головой Ворон, - только кровного родича, отца или брата.
- А мать? - не выдержал Гаор.
Ворон усмехнулся.
- Плохо ты уроки закона божьего учил. Только кровного родича и только по делу.
- А чо ж, по пустякам тревожить мёртвых не след, - согласился Мастак, - матери-владычицы вон тоже не любят, чтоб их почём зря беспокоили.
За разговором Гаор зевнул своего коня и проиграл так глупо, что самому стыдно стало. Вместо него с Вороном сел играть-учиться Мастак, а Гаор пошёл в душевую. Чтобы спокойно без помех обдумать услышанное.
Так, по порядку. Огонь Ирий-саду, а он уже понимает, что Ирий-сад - это место для мёртвых, не помеха. А что, все идут вместе, ну как по дороге с развилкой, у Огня встретились, а там разошлись. По вере своей. И Матери набольшие не в обиде. Уже хорошо. Но женщин из-за Огня не позвать, да, чёрт, ему же говорили на уроках, что женщины души не имеют, и потому им за Огнём и делать нечего, они свой долг при жизни исполнили: зачали и родили, больше ни для чего им Огонь жизни и не даёт. Ну здесь, положим, он и раньше не то что сомневался, а... нет, в такие дебри он не полезет, тут Матери точно обидятся. А может, женщины, их души к Матерям уходят? У кого бы узнать? Ладно. Главное он узнал: некого ему звать, кроме Сержанта, Яшена Юрда, кровного его родича, дяди, брата отца. У Сержанта на него обиды нет, должен прийти.
С этим решением он и заснул, зная, что никто и никак помешать ему не сможет.
Как всегда накануне праздника прошла выдача, обошлось без "горячих" и "по мягкому" и ему, и Махотке. Вообще надзиратели были какими-то тихо настороженными. Но ему на них накласть, лишь бы к нему не вязались.
После выдачи как всегда погуляли, поиграли и покурили во дворе. Всё как всегда: запуск в спальни без обыска и пересчёта, дверь надзирательской плотно закрыта. Ну и хрен с ними, век бы их не видеть. Нынче наш вечер. И день завтра наш.
После ужина Гаор ушёл в душевую. Сегодня ему не до вещевой и прочих укромных мест. Он не знал, нужны ли для ночного разговора какие-то особые условия и действия, но... ладно, пусть будет, как будет. Получится - хорошо, а не получится... так на нет и суда нет. Мылся он долго и тщательно, заодно выстирал портянки, и, когда вытершись и развесив портянки, вышел в спальню, многие уже лежали, хотя решётки не задвинуты и свет горит. Ворон тоже лежит, но не спит, глаза открыты. Может, тоже... готовится.
Гаор, не спеша, тщательно и аккуратно навёл порядок в тумбочке, приготовил себе всё на завтра. Холодно уже в трусах и майке, ладно завтра сойдёт, а вечером он их в грязное скинет и будет носить армейское. А много как армейского: койки, белье... недаром, видно, Сторрам - полковник, почистил склады. Наконец он лёг. Наступили доли - он уже научился их узнавать - предпесенной тишины. Сегодня под праздник, надзиратели вязаться не станут. Уж три песни нам дадут.
Дали четыре, они даже пятую начали, когда вошёл надзиратель, молча задвинул решётки и ушёл, не прокричав отбоя. Свет погасили, и допевали они уже в темноте.
- Всё, мужики, - негромко, но так, что его услышали все, сказал Старший, - завтрева ещё попоём.
С ним молча согласились. Как хлопнула дверь надзирательской, слышали все, так что... разбудим, себе дороже обойдётся.
Сопенье, храп, кряхтенье, бесшумно скользящие по проходу и сквозь решётку фигуры... Гаор закрыл глаза и вытянулся на койке. С чего начать? Не знает он. Никогда не говорили об этом, но... ладно, пусть будет, как будет, поверь, и по вере твоей тебе дадено будет. И тут же ворохнулась мысль, что верь не верь в возмездие, в Огонь Справедливый, но он здесь, а Братец там. Нет, нечего ему об этой гниде думать, та ещё получит своё, не от Огня, так... стоп - остановил он сам себя. Огонь зовёшь, и в силе его сомневаешься, следи за собой, сержант, обидеть Огонь легко, а помириться с ним...
Он лежал с закрытыми глазами и не то спал, не то дремал, не то... нет, ни о чём он не думает сейчас, просто лежит и ждёт, ни мыслей, ни чувств, ничего нет, серая, пепельная пустота...
Старший по многолетнему уже опыту знал, что на осенний праздник надзиратели гуляют тихо, и ни за девками, ни за чем не лезут, это не Новый год, но на всякий случай, спал в полглаза. Мало ли что этим сволочам в голову взбредёт. А дураков хватает, за тем же Рыжим в оба гляди, так и норовит парень нарваться и вляпаться, мужик уже, а парнем колобродит. Но всё было тихо и спокойно, он стал уже в сам-деле засыпать и, когда женская рука тронула его за волосы, пробурчал:
- Я сплю.
- Ну и спи себе, - тихо засмеялась над ним женщина.
И где-то в середине ночи, Старшего вдруг разбудил голос. Чистый и совсем не сонный голос Рыжего.
- Сержант, - сказал Рыжий, - ты пришёл, Сержант. Здравствуй.
Старший недоумённо открыл глаза, приподнялся на локте и замер, сразу вспомнив, о чём перед выходными толковали Ворон и Рыжий. Неужто и вправду, Рыжий кого из своих мертвецов позвал?! Ну... - додумывать было страшно. Но он и вправду увидел, что в проходе как раз напротив койки Рыжего - а ему с его места всю спальню видать, потому это и Старшего место - колыхается что-то белёсовато-серое, как... как столбик из пыли или пепла ветер закрутил.