Все молчали, и только тихий, как неживой, голос Ворона и страшные беспощадные слова. Это была правда, то о чём многие догадывались, боясь поверить, что такое возможно.
Ворон вдруг открыл глаза, рывком, оттолкнув Матуху, сел и, в упор глядя на Гаора, выдохнул.
- Мы соучастники, ты понимаешь это? Мы все соучастники.
- Нет! - выкрикнул Гаор, - нет, я...
- Да! - перебил его Ворон, - себе не ври, сержант. Переливание крови тебе делали? Откуда кровь в госпиталях? Свежая кровь! Сказать тебе, как её получают и что потом с теми, из кого выкачали, делают?! Чтобы и ты это во снах видел! Горячее переливание делали тебе? Когда из вены в вену, через ширму. Сказать, кто за ширмой лежал?
- Нет! - крикнул Гаор, - во фронтовых... Нет...
Но он уже знал, что это правда. Когда правда, то веришь ей сразу, это враньё обосновывать и доказывать нужно.
Ворон вытер мокрое лицо ладонями, обвёл стоящих вокруг потухшими, словно присыпанными пеплом глазами.
- Что ещё вам от меня надо? Да, я это видел, почему меня не убили, не знаю... Думаете, утилизация - это просто крематорий и пепел на продажу... Нет, сначала они возьмут всё, а жгут уже... непродуктивные остатки. Ну... если хотите, убейте меня здесь, сейчас, я дуггур, им и останусь, да, я соучастник...
- А на голову ты точно битый, - ворчливо перебил его Мастак, - ты-то здесь при чём?
- Да, - кивнул Юрила, - ты ж там работал когда? С клеймом, али ране?
- С клеймом, - устало ответил Ворон.
- Ну вот, - Матуха, сидевшая на краю его койки, встала. - Пойду, травки тебе заварю, выпьешь на ночь.
Все зашумели, задвигались, расходясь по своим делам и койкам, отбой уже скоро. Мастак собирал свои инструменты, Гаор наклонился и поднял с пола картонку с расчерченными клетками, несколько смятых фигурок. Нет, придётся новые делать. Об услышанном он старался сейчас не думать. Слишком это оказалось страшно. Прав Седой: всегда найдётся более страшное. И... прав Ворон, он тоже соучастник. Огонь Великий, за что?!
Ворон всё ещё сидел на своей койке, угрюмо глядя перед собой, и Гаор сел рядом, зачем-то вертя в руках картонку, служившую им шахматной доской.
- Ну? - тихо спросил Ворон. - Доволен?
- Чем?
- Ты же к этому вёл, про "галчат" расспрашивал, теперь ты знаешь, ну и... ну и что?
- Не знаю, - честно ответил Гаор, - но... нет, Ворон, это надо знать.
- Кошмаров ночных не боишься? Хотя да, одно дело увидеть, услышанное не страшно.
- Как отбивают память током? - спросил Гаор.
- Мало тебе? Ну, слушай. Прикрепляют электроды и спрашивают. И за ответы, за не те ответы бьют током. За попытки говорить... по-поселковому. Сначала на стенде, потом на дистанционном управлении. Через пульты.
- А меня просто били, - задумчиво сказал Гаор, - по губам. Но теперь понимаю, система та же. И заставляли заучивать правильные ответы.
Ворон внимательно посмотрел на него, глаза его постепенно яснели, обретая прежний чёрный блеск.
- Ты что-нибудь помнишь?
Гаор покачал головой.
- Совсем мало. Так... ни имён, ни названий, помню, что была... мать, что жили в посёлке, как забирали меня... это помню хорошо. С этого момента, а что раньше... как в тумане всё... просвечивает, а не разобрать...
- Шею материну помнишь? - спросил вдруг стоявший рядом Старший.
Гаор вздрогнул и поднял на него глаза. Смысл вопроса сразу дошёл до него. Была ли его мать свободной? Но... и медленно покачал головой.
- Нет... руки её помню, как по голове меня гладила, и голос... слова отдельные... и песню... на ночь мне пела... И всё.
- И это много, - Ворон оттолкнулся от койки и встал навстречу Матухе, - если б током обработали, и этого бы не было. Радуйся, что тебе отбили память, могли и выжечь. Спасибо, Матуха.
- Пей давай, - Матуха подала ему кружку с тёмно-зелёной странно пахнущей жидкостью. - Неделю попою тебя, чтоб сердце не заходилось. А ты его не перегружай, навалил на него сверх меры, вот и заходится оно у тебя, а ты ему облегчение дай, скинь груз, вон хоть ему, - она кивком показала на Гаора, - любопытный он, всё ему знать надоть, вот пусть и слушает. И тебе облегчение, и ему...
Что это даст Гаору, Матуха не сказала. Как никто и слова не произнёс, что об этом надо молчать, все всё и так поняли...
На новый комплект фигур ушла неделя. Нет, сделал он их за один вечер, но неделю приходил в себя от услышанного, осмысливал и записывал на листы в папке. Конечно, Ворона он тогда ни о чём не расспрашивал, да и остальные, хоть и не поминали случившееся, но были мрачно сосредоточенными.
Особенно Гаора терзали слова о соучастии. А ведь верно, если человек пользуется краденым, то становится соучастником кражи. Ему делали переливания крови, он даже помнит, как лежит под капельницей и сестра меняет на штативе пакет с кровью. Тогда он даже не подумал, что кровь-то на фабрике не сделаешь, её из кого-то выкачать надо. Теперь знает. Что живёт украденной у кого-то другого жизнью. И что теперь?! И горячее переливание ему делали, в центральном военном госпитале, а там в саду был отдельно стоящий флигель, окружённый внутренним высоким глухим забором с протянутой по верху колючей проволокой, и что там, никто не знал и не любопытствовал. Морг тоже стоял отдельно, но о нём, об "отпускной палате" даже анекдоты ходили, а об этом... никогда и ничего. Он тогда и не думал, а сейчас вспомнил, и мысли были совсем невесёлые. И как ему теперь жить?
Но жить-то надо. Он и жил. Как и все остальные. Это со стороны посмотреть, так каждый день такой же, как был вчера и как будет завтра, а тут... только успевай поворачиваться. Теперь проверка эта! Прошлогоднюю он даже не заметил, потом только сообразил, почему его три дня продержали в одной из дворовых бригад грузчиком, а на этот раз видно по спальням пойдут. Ну и хрен с ними и их проверками. Хотя если его, как говорил Ворон, конфискуют за нерациональное использование, то хреново будет ему.
Гаор проверил тумбочку, сложил мотки цветной проволоки, инструменты, подаренные Мастаком и из найденного у Матуни остатков маникюрного набора, незаконченные оплётки и прочее в чистую портянку и увязал аккуратным узелком. Это к Матуне, остальное у него... фишки, сигареты, мыло, мочалка, смена белья, - всё дозволенное, пусть лежит, фишки лучше из коробочки - тоже сам сплёл, могут придраться - куда? ладно, пусть навалом, как у всех, теперь всё. Прописи, шашки и шахматы так у Матуни и хранятся.
- Мужики, все почистились? - спросил Старший.
- Несу, - ответил Гаор, спрыгивая со своей койки.
- Давай быстро, чтоб до отбоя.
У Матуни толкотня, все прячут, распихивая по самым дальним, куда голозадые наверняка не полезут, уголкам, свои узелки и свёртки.
- Рыжий, ты своё вон туда закинь, - распоряжается Матуня.
- Ага, спасибо, Матуня.
Гаор всунул свой узелок между стопками старых наволочек, которым предстояло стать полотенцами и бельевыми заплатами, убедился, что никак он в глаза не кидается, и полез к выходу.
Уже в коридоре его поймала за рукав Дубравка.
- Рыженький, мы тож втроём дневалим завтра, так уж ты...
- Что я? Пол за вас мыть буду? - рассердился Гаор. - Мне своего вот так, - он чиркнул ребром ладони по горлу, - хватает.
Дневальство перед смотром - дело муторное, хлопотливое, да ещё когда под рукой парни, может, и старательные, да не знающие всех тонкостей армейской уборки. В первое своё дневальство он отмыл спальню, умывалку, уборную и даже душевую как привык, коридор тоже само собой, но ушёл у него на это весь день, да ещё на кухне помогал. Правда, Старший и остальные, увидев его труды, только головами крутили, а Махотка насмешил всех своим испуганным: "Это и мне теперя так надоть?!" Хохотали так, что Мать, а за ней другие женщины пришли узнать, с чего мужики так заходятся. И во второй раз он дневалил уже в паре с Векшей - новокупленным рыжеватым парнем с торчащими вперёд передними зубами, из-за них, как ему объяснили, и имя получил - Векша - белка то есть.