И уже когда они, отдав все необходимые распоряжения, вышли из гаража, Гархем тихо спросил.
- Вы известите капитана?
- Зачем? - искренне удивился Сторрам. - это теперь его проблема, пусть сам с ней и справляется.
В большом хозяйстве с несколькими сотнями служащих, постоянных и временных, свободных и рабов, исчезновение одного заметно только живущим или работающим рядом, а круговерть гигантского торгового комплекса заставляет думать о сегодняшнем, ну от силы завтрашнем, но не о вчерашнем. Старший разделил оставленные ему сигареты и фишки между близкими друзьями Рыжего, в обед и ужин у его места стояла миска каши с воткнутой в неё ложкой, а вечером тихонько, чтоб не придрались надзиратели, Рыжего отвыли. Но не смертной, парень-то молодой и в полной силе, а угонной.
- Уж ты, мило мое дитятко, - выпевала Мать, - Ты бессчастное родилося, бессчастное бесталанное!
- Ты куда спешишь-торопишься? - так же тихо вторила ей Матуня.
- Без тебя, да милый мой, отемнеет светла светлица! Опустеет дом-подворьицо! - всхлипывала Дубравка.
И лёжа на своей койке, почти беззвучно шевеля губами, выговаривал памятные с детства слова Старший.
- Ты подёшь, да малый братец мой, во работу подневольную, да во службу во господскую.
Два дня пустовала койка Рыжего, а потом привезли Грача с филиала, день шёл за днём, и памяти бы о Рыжем не осталось, если бы... Если бы не шахматы, самодельные прописи, шпильки с цветочками, колечки и браслетики, что в черёд носили женщины и девчонки, да... да много от Рыжего осталось. И Махотка гордо говорил помогавшему ему мыть машину новокупленному белобрысому Бельку.
- Меня ещё Рыжий учил, во мастер был!
И Белёк завистливо вздыхал.
В укромном месте у матерей хранилась грибатка на пять сил, что поможет и спасёт, если в сам-деле не попусту призвать.
Ворон играл с Мастаком в шахматы, и Юрила ждал своей очереди. Тарпан уже с десяток обдул в шашки и обогател, понимашь. Моргунок в который раз рассказывал желающим слушать, как на Новый год голозадые весь город лампочками увешивают - в город-то теперь никто не ездил.
* * *
До Рабского Ведомства ехали долго, с остановками, где к ним в кузов подсаживали всё новых и новых рабов. Как быстро догадался Гаор, машина собирала предназначенных к продаже разными владельцами. Все были взрослые, опытные, у всех торги не первые, разговаривали тихо, но без особого страха. Кто да откуда, да у кого работал. Говорили, перемешивая ихние слова с нашенскими, и Гаор с невольным удовольствием, ощутил, что понимает всё и в речи от соседей не отличается. И что он обращённый - в этом пришлось признаться, ведь родного поселка у него нет - тоже сошло. Спросили только, давно ли, и, услышав, что не новик, а третий год пошёл, приняли как своего.
Выгрузили их в подземном гараже, и Гаор понял, что опять не увидит солнца, пока новый хозяин не выведет его наружу. Опять конвейер обыска, сверки номеров, проверки клейма и, наконец, камера. Тогда он был в седьмой, а теперь его отправили в третью.
Номер другой, а камера такая же, и даже камерный старший хоть и звался по-другому - Большаком, но сильно смахивал ростом и комплекцией на памятного по той камере Слона.
Войдя в камеру, Гаор поздоровался выученной ещё тогда, но ставшей привычной и совершенно понятной фразой.
- Мир дому и всем в доме.
На него посмотрели с интересом, но вполне доброжелательным, поинтересовались, откуда.
- От Сторрама.
- А это чо за хренотень?
- Завод, что ли ча?
- Нет, - улыбнулся Гаор, - это магазин большой.
- И кем работал?
- Шофёром.
- Это чо? Водила?
- Да.
Нашлось место на нарах, и Гаор продолжил - он мысленно усмехнулся - пресс-конференцию, уже сидя со всеми мыслимыми в камере удобствами.
Как и в прошлый раз, он попал после обеда и, вспомнив, как на его памяти увозили Плешака и других, подумал, что, видимо, так и рассчитывают, чтобы сэкономить на рабском обеде. Да, своего не упустят.
А так... даже имена повторялись. Люди другие, а прозвища те же или похожие. В камеру ввели ещё двоих из той же машины. Гаор встретился с ними как со старыми знакомыми: как же, вместях ехали. Внимание старожилов переключилось на новоприбывших, и под шумное выяснение названий посёлков и имён родичей и знакомых, в котором Гаор как обращённый все равно не мог принимать участия, он откинулся на спину и лёг навзничь, забросил руки под голову и закрыл глаза.
Вот и всё, вот и всё... думать, что его купил этот... капитан, не хотелось, лучше надеяться на аукцион, а то и в самом деле окажешься... подстилкой, а там либо топись, либо вешайся, либо голову о стенку бей, но сначала, конечно, паскудника голозадого придушить надо будет. Ладно. Как сказал ему тогда, в его самый первый день у Сторрама, Плешак? Продали не спрошась и купили не посоветовавшись. И прав, конечно, Старший: нельзя к сердцу близко подпускать, чтоб не рвалось сердце. Эх, Старший, а сам-то... Как ты там теперь? Теперь мы только когда, либо у Огня, либо в Ирий-саду увидимся. Ладно, Старший, спасибо тебе за все, братан, Карько сын Любавы из Черноборья, а по бабке от Всеславы род ведётся. Гаор улыбнулся, не открывая глаз: ещё одна родословная, заученная им с голоса. И ничем она не хуже и не беднее родословной Юрденалов, и, во всяком случае, эту он заучивал добровольно и без оплеух за ошибки. Всё, хватит скулить, сержант, прошлое невозвратимо, не будет тебя Сторрам выкупать, раз решил продать. Можешь лежать и гадать, за что? Ведь всё равно не догадаешься, самое простое: предложили хорошую цену, вот и всё.
- Эй, как тебя, Рыжий, спишь?
- Сплю, - ответил Гаор, не открывая глаз.
- Чего так? - не отставал спросивший.
- Жрать хочу, - ответил по-прежнему с закрытыми глазами Гаор и пояснил памятной с училища присказкой, - чего не доем, то досплю.
Несколько голосов засмеялись.
- А ты, паря, того, языкатый.
- Он могёт, - подтвердил ещё чей-то голос, - нас там тряхнуло, так он такое загнул... Эй, Рыжий, ты чего тогда так?
- Кожу наручником защемило, - ответил Гаор, открыл глаза и сел.
- Тады хреново, - согласился сидевший рядом светлобородый черноглазый мужчина, - а ты здоровско на суржике чешешь, и не скажешь, что обращённый.
О смысле нового слова Гаор догадался, но все же уточнил.
- Суржик - это что?
- А когда зерна разные намешаны, - светлобородый рассмеялся, - ну и слова, понимашь.
- Понятно, - кивнул Гаор.
- Так откуль знашь?
- Так не первую неделю ошейник ношу, - усмехнулся Гаор, - вот и выучился.
- А надели за что?
- Я бастард, - привычно ответил Гаор, - меня отец продал, наследник задолжал, вот меня и продали.
Говорилось об этом легко и даже - с удивлением заметил Гаор - без особой злобы или обиды, слишком далеки были теперь Юрденалы и та, прежняя жизнь.
- А не врёшь? - засомневался сосед, - голозадые, они сволочи, конечно, но чтоб отец сына родного в рабство продал...
- Смотри, - Гаор спокойно приподнял волосы надо лбом, показывая клеймо.
- Ух ты! - удивились заинтересовавшиеся их разговором, - не видали такого.
- Ну, так и отцов таких немного, - усмехнулся Гаор.
По коридору скрипела, приближаясь, тележка с вечерним пайком, и надзиратели лупили по решётке, приказывая старшим строить камеры на выдачу.
Гаор оказался в предпоследней четверке рядом со светлобородым. Звали того неожиданно - Черняком.
- Чего так? - невольно удивился Гаор, - ты ж светлый.
- По матери я, - объяснил Черняк, вытряхивая в рот последние капли из кружки. - Чернава она. Ну, мы все и Черняки. По посёлку-то различали нас, а здеся и родовое сойдёт.
Гаор задумчиво кивнул, отдавая кружку правофланговому их четверки. Вот оно, значит, как, нет, листы здесь доставать рискованно, стоит запомнить. Вот почему его так усиленно спрашивали о материном имени, и как звала его мать, и как звали саму мать. Его личное имя и родовое. А он ни того, ни другого не помнит. Хорошо его обработал Сержант. А Ворон говорил, что ему ещё повезло, что память отбивали, а не выжигали током. Судя по рассказу Ворона, действительно, повезло.