Вязаные варежки, она ему, как снег выпал, дала, но он попросил заменить на перчатки, в варежках работать неудобно. Перчаток не нашлось, но чиниться в рейсах ему было не нужно, в кабине тепло, так что обходился. А это, значит, как он понял слово, верхние, поверх варежек, потому и большие.
- У нас их голицами зовут, - вздохнул Тумак.
Хоть и совсем мальцом, ещё в детском ошейнике его в Дамхар привезли, а помнил родные места и тосковал по ним. Откуда он родом, Гаор понимал плохо. Названий посёлков на картах не было, только номера, а как звался ближайший к посёлку город, Тумак не знал. Только и узнал Гаор, что Черноборье, откуда вёл свой род его названный брат, место криушское, известное, и что у Тумака там по матке родня была. Но так или иначе родством сочлись, и, опять же к удивлению Гаора, Тумак вполне серьёзно счел егокриушанином, хоть и принятым, а своим.
- Ты и по обличью на них смахиваешь, - сказал Тумак, - вот только рыжий ты чего?
И Гаор нехотя признался. Что, как ему сказали, мать его из курешан, дескать, там рыжих много было.
- Слыхал я об этом, - кивнул слушавший их разговор Сизарь, болтали, отдыхая в предбаннике. - Видно, так оно и есть.
А Чубарь как припечатал.
- На доброй земле и злое семя хороший росток даёт.
Всё это Гаор вспоминал, пробираясь вместе со всеми через заснеженный сад и огород к картофельному полю и дальше, мимо чужих выгонов в лес, куда летом Трёпка с Малушей бегали за ягодами, а сам он ни разу не был. Всё в рейсах, а между рейсами с подворья днём выйти некогда, а ночью и незачем, да и не ровён час на патруль наскочишь, а ты без карточки, ну и пристрелят на месте, у них это по-быстрому. Про полицейские патрули, которые шарят по дорогам, а то и по другим местам, и если далеко от дома и без карточки, то и днём кранты, а уж ночью сразу на месте, девку могут ещё снасильничать и отпустить, а мужика или парня кончают без разговоров, он ещё в посёлках наслушался. Его самого, правда, ни разу не прищучивали, даже на ночёвках в лесу, но может, это потому, что в глушь забирался и располагался по-фронтовому, с оглядкой.
За этими разговорами и рассказами - шли без особой опаски, но и, как он заметил, не гомоня и не горланя - добрались до леса, а в лесу по узким тропкам, а где и сами протаптывая дорогу в сугробах между деревьями, вышли к котловине. Пруду или озеру - догадался Гаор.
И здесь было аж черно от народа. И все в ошейниках, все свои. Как он понял, рабы и рабыни из окрестных усадеб. И опять неожиданность: это он почти никого не знает, а о нём почти все слышали. Откуда? Потом он сообразил, что летом на покосе, на дорожных работах, куда каждый владелец должен был посылать своих рабов, ну и наверняка что-то ещё вроде этого, но рабы из разных усадеб и посёлков могли свидеться, перемолвиться, и то, что знал один, немедленно узнавали все остальные. Просто сам он в рейсах всё время, потому и не знает никого. И ещё... если в сказках и старинах героя спрашивали, кто он и какого рода-племени, то здесь вопросы звучали примерно так же, но обязательно ещё: "Чей ты?" "На чьём дворе живёшь и на чьей кухне кормишься?" - вспомнил Гаор старую, прочитанную ещё в первом классе книжку про собак и улыбнулся, называя себя группе женщин, в основном немолодых и стоящих хоть и в центре толпы, но несколько обособленно, когда Большуха и Нянька подвели его к ним. Матери - догадался Гаор и поклонился им.
- Рыжий.
- Капитанов, что ли ча?
- Ну да, - кивнула Большуха.
- С нашей усадьбы, - веско подтвердила Нянька, расцеловавшись с остальными женщинами.
- А племени какого? - требовательно спросила его высокая худая рабыня, у которой из-под головного платка виднелись седые волосы.
- Криушанин, - твёрдо ответил он.
- По крови али утробе?
- По брату принятой, а по матери курешанин.
- Надо же, - покачала старуха головой, - крепка курешанская сила, через сколько колен сказывается.
Нянька кивнула ему, и Гаор понял, что принят и может отойти к другим мужчинам и парням.
Мужчины, парни, мальцы, женщины, девки, совсем девчонки бродили вроде бы беспорядочно, перекликаясь, не всерьёз задевая и заигрывая друг с другом. И Гаор не сразу понял, что в этом на первый взгляд хаотичном движении есть свой внутренний смысл, как перед боем, когда вроде бы каждый бежит куда-то сам по себе, а потом выясняется, что все оказались на исходной позиции. Но это при толковом командире, а здесь... Как сам собой утоптался широкий почти правильный круг, и встали два хоровода: мужской внешний и женский внутренний. В центре матери и вперемешку мальцы и девчонки. Под мерное согласное пение хороводы пошли по кругу. Мужской вправо, а женский влево. И Гаор с радостью, даже не поверив в первое мгновение такому, услышал, что не матерей набольших зовут, а Солнце, Золотого Князя, чтоб показался, поглядел на славящих его. Всё быстрее движение, крепче согласные удары ног по утоптанному снегу, кружатся в центре, сверкая ошейниками и грибатками, Матери, прыгает, визжит и хохочет ребятня в круге, гудят мужские голоса и забирают всё выше голоса женщин. И, словно в самом деле услышав их, тучи разошлись, показав в разрыве красно-золотой диск зимнего не слепящего глаза солнца. Дружный радостный вопль, казалось, потряс окрестный лес.
А потом мерились силой и ухватками, бились стенка-на-стенку и сам-на-сам в кругу, разожгли костёр и прыгали через него, чтобы год удачным был. И играли по-всякому, и плясали. Чтоб шумом да согласным весельем Солнце выманить.
Обратно шли уже в сумерках. Опять тропками, гуськом, торопясь до темноты успеть за усадебный забор, потому что хоть и патрульные сегодня празднуют, а ну как не ровён час... Но вот уже знакомое картофельное поле, заснеженный огород, сад... Всё, они дома, на своей земле, И Нянька уже покрикивает, подгоняя и разгоняя по рабочим местамлемзяев, что от дела лытают. Хозяев, спасибо Судьбе, ещё нет, так что Гаор пошёл помогать остальным мужикам...
...Гаор улыбнулся воспоминаниям. Нет, здорово было, по-настоящему здорово. И хорошо бы летом хозяин его на покосную пору снял с рейсов, отправив на общий покос с мужиками, а то жди теперь до следующего новогодья встречи с остальными. А весна в этом году, все говорят, хорошая, дружная, значит - он снова усмехнулся - понравилось Солнцу - Золотому Князю их славление, ни у кого злых мыслей не было... нет, теперь бы он с Вороном поспорил о двух верах. Можно им поладить.
В лужах играет солнце, вдоль дороги быстрые искрящиеся на солнце ручьи, островки почерневшего снега в низинах и на северных склонах, а на прогретых пригорках уже торчат ярко-зелёные иголки молодой травы. Как же всё-таки всё хорошо! И "Серый коршун" готов.
"А чёрт!" - Гаор досадливо выругался, увидев с холма далеко впереди въезжающую в посёлок серую с зелёной полосой по борту машину. Как накликал! Увезут ли, привезут ли... всё сердце рвать. Хорошо, что ему этот посёлок не нужен сейчас, вон его развилка. Нет, не хочет он видеть, насмотрелся, его дело сторона, ни родни, ни друзей, а всё равно... Стариков ли на утилизацию, малышню ли на сортировку, или взрослых вдруг тасовать начнут... нет, ни голод, ни побои, вот чем страшно рабство, что в любой день тебя возьмут, увезут от своих и никогда ты их больше не увидишь. А потому считай любую семью, куда тебя ввели, своей. И мужчина, привезённый в "сером коршуне" в чужосело, входит в назначенный ему управляющим дом, кланяется старшей женщине в этом доме и с этого мгновения он муж и отец в этой семье. Потом сочтутся родством и свойством с соседями, решат, кто его братья, сёстры, племянники и племянницы, и одна мольба: чтоб не увезли, дали дожить свой срок здесь. А с детьми как... тоже видел. Как вытряхивают из машины перепуганных малышей со свежими клеймами на красных воспалённых лобиках, и как женщины толпятся поодаль, выглядывая своих, а как отъедет машина, кидаются к детям, расхватывают их, своих и чужих, но с этого мгновения своих. Ведь счёт сволочи из Рабского ведомства ведут на штуки. Десять детей увезено, десять привезли, а те, не те... и куда делись не привезённые? Увезли в другие посёлки, или не прошли сортировку и утилизированы... Сволочи, где же твоя справедливость, Огонь Великий?