- Говорите кому какие, - рассмеялся Гаор. - К новогодью сделаю.
- Грибатку плести не вздумай, - предостерегла его Нянька. - Её за просто так не носят.
- Знаю, - кивнул Гаор, - объяснили мне.
- Рыжий, а меня научишь? - оторвалась от тетради Малуша.
- Научу, - кивнул Гаор.
- Что не продавал ты их, это правильно, - сказала Большуха, - купленное силы не имеет, так, покрасоваться там или ещё на что выменять, а дарёное - оно сильное.
- Лутошке мечик рано, - сказала Нянька, - малый он ещё.
- Да ни хрена! - возмутился в голос Лутошка. - Курить - малый, любиться с кем - малый, и для мечика малый, а как работать, так большой!
В кухне грохнул дружный хохот.
- На "кобыле" кататься тоже большой, - еле выговорил сквозь смех Тумак.
- А чо? - поддержали его остальные. - Апосля картинок так самое оно.
Тут посыпались такие шутки, что Нянька пообещала укоротить языки болтунам, что без ума пасти разевают.
И уже после всего, вернувшись в свою повалушу, Гаор, вспоминая услышанное, смеялся и крутил головой. Надо же как по-нашенски хлёстко выходит, иное покрепче ихнегополучается. Он убрал заделье в сундучок, медленно, предвкушая удовольствие, разделся до белья, лёг и взял газету. "Ну, теперь, - усмехнулся он сам над собой, - пока все не прочитаю, не засну". Газеты за четыре дня, одна воскресная, большая, это ему на полночи. Не проспать бы завтра. Да ни хрена, разбудят! Он перебрал их по датам и начал с самой ранней.
Восторг и упоение самим процессом чтения у Гаора уже прошли, и он читал быстро, сразу выхватывая знакомые и даже близкие теперь названия. Местные сплетни его мало интересовали: управляющие посёлков и сержанты блокпостов были слишком мелкой сошкой даже для местной газеты, а других, рангом выше, он не знал. Хотя... что начальника местной дорожной полиции застукали в обществе сразу двух дорогих проституток - это уже интересно. На проституток нужны деньги, взять их начальник полиции может только с подчинённых, значит, патрульных вздрючат, чтоб те шустрили и штрафовали если не всех подряд, то хоть двух из трёх. Его самого это коснётся более частыми остановками и обысками. С него-то самого взять патрулю нечего, а вот штрафануть из-за него хозяина могут, а хозяйский штраф - это лишняя поездка на "кобыле", так что держи ухо востро, водила, бди, сержант.
Очень довольный собой: какой он умный и с ходу просчитал, что из чего получается, - Гаор отложил просмотренную газету и взял следующую. Оказалась воскресная, толстая, с большой вкладкой "вестей из столицы". Здесь тоже названия ему известны лучше фамилий, но... но... Армонтин?! Чёрт, он же помнит, Кервин из Армонтинов, о нём?! Что?!
Гаор рывком отбросив одеяло сел, а потом встал прямо под лампочкой, будто ему не хватало света.
Разгул преступности... бездействие полиции... конец рода... редактор газеты "Эхо" Кервинайк Армонтин похищен и убит неизвестными грабителями... при попытке ограбления квартиры погибла экономка и мать бастардов... Возможная причина - хранившиеся в доме деньги, предназначенные для выплат сотрудникам... Брехня! Кервин не держал дома деньги, всё было в редакционном сейфе... Похищен и убит... да никакой шпане, даже самой... в голову не придёт похищать Кервина... Похищают для выкупа, а какой выкуп с редактора? Чёрт, когда это было? Пишут как о давно всем известном... ага, вот, месяц назад, и преступники так и не найдены. Но почему конец рода? Ведь у Кервина был наследник, он помнит... стоп, читай сначала и слово за слово, как по минному полю ползи, а не скачи как под обстрелом.
С третьего раза он понял уже всё. Чёрт, никакие это не уголовники, с Кервином расправились совсем другие. Убили. Выстрелом в затылок, ну, это мы знаем, где такие стрелки. И его... как её? А да, Мийра, убили, выбросили из окна, о смерти детей нет, хотя, чёрт, он же помнит, их было трое, наследник и два бастарда, парнишка и совсем маленькая девочка, Кервин их всех растил вместе. Конец рода, остались бастарды, значит, наследника, того большеглазого малыша, тоже убили. Чтобы под корень. Сволочи, зачистили Армонтинов! Да, точно, зачистка. В центре Аргата, днём, сволочи...
Гаор сидел на нарах, зажав в кулаке скомканный лист, и тупо смотрел перед собой. Ничего не было, кроме острой, разрывавшей его изнутри боли. Ничего... ничего... ничего... А вслед за болью медленно и неотвратимо надвигалась серая пустота. Сейчас она сомкнётся вокруг него, и он останется внутри со своей болью, и будет только один выход. Кервин, за что тебя? А то ты не знаешь? Ещё тогда по краешку ходили, где-то оступился и... где-то? Себе не ври. Ты виноват, твоя статья. "Серый коршун". Рабское ведомство журналистов не любит, а тут такое, изнутри его ковырнули. Но... но, значит, Кервин не сдал тебя, и... пуля в затылок. Вместо тебя, за тебя. Ты виноват и больше никто. Весь этот месяц пил, жрал, баб трахал в своё удовольствие, а Кервин... Кервин, друг, прости меня, я же не знал, приду к Огню, всё от тебя приму... Нет, всё не то, тебя матери-владычицы прикрывают, а Кервин беззащитным был. Сам укрылся, а друга под обстрелом бросил.
Гаор понял, что больше не выдержит, и ему сейчас нужно только одно. Слишком близко стоит серая пустота, а ненависть выплеснуть некуда, те, убийцы Кервина, недосягаемы, а здешние, что спят в своих спальнях на хозяйской половине, невиновны. Пусть спят. Чёрт с ними. Но это ему сейчас нужно. Или он и впрямь в разнос пойдет и уже ни на что не посмотрит.
Он встал и как был, не одеваясь, в одном белье, босиком, по-прежнему сжимая в кулаке бумажный комок, вышел из повалуши.
Света Гаор включать не стал и шёл бездумно, но дверью не ошибся. Правда, его ещё хватило, чтобы не рвать её, а постучать.
- Кто там? - спросил из-за двери не так испуганный, как рассерженный голос.
- Я это, Старшая Мать, впусти.
- Рыжий? - изумилась Нянька, открывая дверь. - Да ты чо, совсем ошалел? Ты куда лезешь-то?
Почти оттолкнув её, Гаор вошёл в повалушу, большую, но тесно заставленную шкафами, сундуками, сундучками и полочками. На маленьком столике-тумбочке у изголовья настоящей кровати горела лампочка-ночничок. Гаор тяжело сел на один из сундуков.
- Дай водки, - глухо сказал он.
Не потребовал, но и не попросил, а просто сказал.
- Да ты чо, Рыжий, и впрямь с ума сошёл?!
- Дай, Старшая Мать, - тяжело поднял он на неё глаза. - Дай, или я вразнос пойду. Душа у меня горит, понимаешь? Залить надо. Мне всё равно сейчас чем. Не дашь водки, кровью залью.
Гаор не угрожал, а объяснял. И, поглядев на него, Нянька молча отошла к угловому шкафу, покопалась там и достала бутылку. Он потянулся к ней, но она ударом отбросила его руку.
- Никак из горла вздумал, обойдёшься. Как ни горит душа, а до конца-то себя не роняй.
Она налила ему стакан почти вровень с краями и подала.
- Пей.
Он выпил залпом, мотнул головой и выдохнул.
- Ещё.
- Не берёт никак? - не сердито, а озадаченно спросила Нянька, наливая второй. - Крепко ж шарахнуло тебя. Пей.
Второй стакан показался ему столь же безвкусным, и, глядя, как он пьёт, равнодушно, будто по обязанности, Нянька сокрушённо покачала головой.
- Однако, Рыжий... ну давай, я тебе ещё половинку налью. А если не проймёт... тогда уж только за Мокошихой посылать, она волхвица сильная.
На последнем глотке Гаору обожгло грудь и горло, он поперхнулся и закашлялся. И кашлял, пока на глазах не выступили слёзы.
- Плачь, Рыжий, - удовлетворённо кивнула Нянька, убирая почти опустевшую бутылку и стакан и садясь рядом с ним на сундук. - Плачь, слезой у человека горе выходит.
Гаор потряс зажатой в кулаке газетой.
- Вот, Старшая Мать... Сволочи, что ж они с ним сделали... Сволочи, в затылок из пистолета... И жену его, и сына, всех, понимаешь, Старшая Мать? Зачистили, как посёлок... Всю семью, Старшая Мать, целому роду конец. Старшая Мать, сволочи... Ребёнка-то за что, я ж помню его...