Пацан кивнул.
- А где он, край этот?
- Сам решай. Ты ж человек, вот и реши, до которого ты человек. Там и держи оборону. А до черты... Ну, я шофёрил, меня то на блокпосту, то на въезде-выезде тормознут, обыщут, обшарят, мне что, психовать из-за этого? Мне на них... - Гаор выругался так затейливо и крепко, что от него немедленно потребовали повторить, а то с одного раза не запоминается.
Когда фронтовой загиб был усвоен всеми желающими, Гаор посмотрел на Пацана и усмехнулся.
- К врачу не дёргали еще?
Тот мотнул головой.
- Ну, значит, завтра дёрнут. Держись, Пацан, ничего страшного там нет. Бить тебя не били. Раньше как, болел?
- Да нет, - Пацан с надеждой смотрел на него, будто от слов Гаора зависела его судьба.
- Ну, значит, пройдёшь. Сортировка покруче, конечно, там солоно будет. Но выдержать можно.
Лутошка вздохнул...
...Как ни храбрись, а на сортировке всего от страха протрясёт. Ведь иди знай, что этой сволочи в лейтенантских погонах скакнёт в голову, или от какой фирмы лежит заявка на "материал".
В отличие от врачебного кабинета, на сортировке их смотрели одновременно и разные, так что на время Гаор потерял Лутошку из виду. Сам он опять приседал, отжимался, отвечал на вопросы об образовании, фронте, шофёрской работе, опять получил два укола - в спину и в ягодицу - и услышал вердикт: "Первая полная, на аукцион по максимуму". Конечно, говорил это лейтенант не ему, а как бы самому себе, занося данные в его карточку. Так что обошлось. Джадд был мастером и нигде кожу ему не порвал, хоть покатался он на "кобыле" за эти полтора года достаточно, так что рубцов и шрамов не прибавилось, а в остальном в своём возрасте, здоровье и умениях он был уверен. Немного встревожило, что его уже осмотрели, укололи, выгнали в тамбур, велели одеться и повели в камеру, а Лутошки и видно не было. Как бы не разделили их. Мальцу тогда хреново придётся.
В камере он, кратко ответив на вопрос братанича, что получил полную первую, лёг на своё место навзничь и закрыл глаза. Как ни держись, а после сортировки тебе и хреново, и дерьмово, и надо отлежаться. Кто-то рядом сказал Пацану.
- Не трог его. Апосля сортировки человек не в себе.
Узнать говорящего Гаор не успел, проваливаясь в черноту забытья.
И почти тут же, как ему показалось, пришёл в себя от лязга решётки. Точно, привели Лутошку. Зарёванного, как после порки.
Гаор сразу спрыгнул вниз, обнял его, прижав на мгновение к себе, и тут же погнал умываться.
- Голову облей и рот прополощи.
- Точно, - одобрили остальные.
- Слушай что говорят, малец.
- Хоть и не материна вода, а всё вода.
Лутошка послушно умылся, прополоскал рот и вылил две пригоршни себе на голову, бормоча заклинания. И вроде, отошёл немного.
Когда они опять разместились на нарах, Гаор спросил.
- Ну, что получил?
- Два один один, - ответил Лутошка, - Рыжий, это чо?
- Вторая у тебя по возрасту, семнадцати-то тебе ещё нет, цветень - это май, а сейчас январь. А по здоровью и использованию первая. Это хорошо.
- Рыжий, а у тебя?
- Полная первая. Ещё что сказали?
- Мне? - удивился Лутошка.
- Да нет, о тебе, слышал ещё что?
- Это... ау...акци...
- Аукцион, - подсказал Гаор.
- Ага, - обрадовался Лутошка и стал рассказывать, как его смотрели, заставляли приседать, проверяли, как он читает и считает, и даже про правила, ну, дорожные, спрашивали, и про моторы, и что делать, если тормозная педаль западает.
Гаор кивнул.
- Значит, у тебя в карте написано, что грамотный и автомобиль знаешь. Про максимум говорили?
- Да. Это чо такое, Рыжий?
- Максимум, значит, наибольший, больше всего. Значит, цена у тебя высокая. Это хорошо. А теперь ложись и спи, или ещё что, а меня не трогай.
Лутошка хоть и успокоился вроде, но лег рядом с ним и тут же заснул, вздрагивая и всхлипывая во сне. И значение категорий Пацану объясняли без них.
От врача Пацан пришёл хоть и малость обалдевший, с намазанными мазью лбом и шеей, но всё же человеком. А с сортировки... белый с голубыми губами, войти-то вошёл и рухнул без сознания.
- Быват, - с лёгким сочувствием сказали в камере, помогая Гаору поднять и уложить Пацана на нары.
Придя в себя, Пацан сказал, что получил полную первую.
- Про аукцион говорили?
- Да.
- Это хорошо.
- Да, нас вместе теперь?
Гаор пожал плечами. Он тоже уже думал, что их - трёх шоферов - могут выставить на один аукцион, а вот попадут ли они к одному хозяину... Он так и сказал Пацану, и тот тоскливо вздохнул.
- Я с тобой хотел...
- Хо! - фыркнул Гаор. - Да такого, чтоб по желанию было, такого и в армии нет. Забудь, Пацан, хотеть или не хотеть - это ты раньше мог, а теперь к кому попадёшь, там и будешь. Не трусь, ты грамотный, шофёр, зазря тебя уродовать не будут.
А в целом, жизнь шла спокойно. Блатяг к ним не подсаживали, шума и драк не было. На прогулку, правда, тоже не водили, но это, как объяснили Гаору, и к лучшему: холодно сейчас, а прогулочный двор сверху только сеткой прикрыт. А ну как поморозишься, тады чо? На утилизацию сразу, здесь тебе не то что трёх дней, ночи на лёжку не дадут.
И наступил день, когда сразу после утреннего пайка надзиратель пришёл со списком и стал вызывать. Вызвал десятерых и Гаора с Лутошкой в том числе. Пацан проводил их тоскливыми, полными слёз глазами.
Накануне, будто предчувствуя, Гаор, как и ему самому когда-то Седой, уже ночью шёпотом передал заповеди: не подличай, не предавай, помоги слабому, и главную - выживи, но не за счёт других. За прошедшую неделю Пацан оброс короткой тёмной, но очень густой щетиной, на голове волосы уже не топорщились ёжиком, а ложились на лоб, отойдя от первого страха, сам сообразил, что надо подстраиваться под новый говор, оказался памятливым и с ходу перенимал словечки и ухватки. "Так что не пропадёт Пацан", - успел подумать Гаор, выходя из камеры.
И снова марш по лестницам и коридорам. Отделили троих и добавили пятерых, ещё добавили, снова отделили...
Комната, где они сбросили в ящики одежду, расставшись с последним из прошлой жизни... остановка перед душевой... ни его, ни Лутошку стричь не стали...
И опять мучительное ожидание под душевыми рожками. Что пустят: воду или газ? Лутошка мелко дрожал, уткнувшись лбом в его плечо. Да и сам он с трудом удерживал рвущийся наружу страх.
Но пустили воду. И они, гогоча и горланя, мылись, отскрёбывая себя и других от налипшей за эти дни грязи.
- Живем, браты!
- Как есть живем!
- Ох, и хорошо-о!
- Баньку бы!
- Да ещё бабу, чтоб попарила!
Смех, необидные звучные шлепки мокрой мочалкой по голому телу... приступ безудержного истерического - всплыло вдруг определение - веселья. Гаор помнил это состояние ещё по фронту, как они, выжившие в атаке или под обстрелом, чудесили после, вытворяя такое, что в обычное время в голову бы не пришло.
Заверещал под потолком звонок, и сразу выключили душ. Отфыркиваясь, мотая головами, чтобы стряхнуть с волос воду, они выстроились у выхода. Гаор посмотрел на Лутошку и подмигнул ему.
- Ничего, малец, будем жить.
- Ага, - кивнул Лутошка, с надеждой глядя на него.
Сбросили в коробки мочалки и обмылки, вытерлись, сбросили полотенца, достали и повязали по бёдрам белые маленькие полотенца.
- Так и будем стоять? - шёпотом спросил Лутошка.
- Узел не затягивай, - ответил ему Гаор. - Вот так, чтоб по-быстрому заголяться. Концы подтяни, а волосы раздвинь, чтоб клеймо видно было.
Надзиратель, поигрывая дубинкой у двери, перешёптываться не мешал и, казалось, думал о чём-то своём. "А может, и впрямь так, - подумал Гаор, - он на работе, мы для него не люди, а так... вроде мебели или груза. Я коробки возил, меня ж не волновало, что они там обо мне и своей судьбе думают, и думают ли вообще. Так и мы ему. А он нам? А так же".