В тот день нужно было срочно куда-то отправить несколько машин, и Юрий вызвал командира взвода Певзнера, отдал приказание и велел доложить об исполнении, когда тот вернется. Как и положено в нормальной воинской части.
Володя Певзнер был совсем молод, даже моложе Юрия; тоже небольшого роста, с угольно-черными глазами и румяными щечками. Хотя, возможно, просто очень часто краснел. Юрий тоже отличался этой способностью, но к тому времени почти отучился — заматерел, видать. Если бы не пушок на гладких щеках Певзнера, а густые бакенбарды, к нему вполне подошла бы меткая кличка, какую дали московские остроумцы-композиторы одному своему собрату: «жопа в кустах». (Так и проходил, бедняга, до самой смерти — впрочем, не зная, как его называют, иначе, пожалуй, побрил бы свои ставшие старческими щеки.)
Володя Певзнер брился, видимо, не чаще раза в неделю — больше не требовалось, что не мешало ему бросать выразительные взгляды агатовых глаз, подернутых вековой еврейской печалью, на писаря Наташу, и это не очень нравилось Юрию, хотя тот гордо почитал себя абсолютно не ревнивым.
К вечеру того дня лейтенант Певзнер не вернулся. Юрий забыл и думать о нем: в конце концов, у лейтенанта свой командир, пусть беспокоится, а у капитана Хазанова другие заботы. К нему заглянула Наташа, они хорошо поужинали, поговорили о жизни, о Тургеневе, о Толстом и легли в постель. (Тогда была популярна среди военных хохма — как ведет себя желающий казаться культурным кавказец с девушкой: «Пушкин знаешь? Лермонтов читал? Ложись!..»)
Среди ночи Юрия разбудил свет в комнате. Он продрал глаза и сначала увидел Наташу — та лежала рядом с ним, натянув одеяло почти на голову, а потом разглядел посреди комнаты лейтенанта Певзнера.
— В чем дело? — спросил Юрий.
— Вы приказали доложить, товарищ капитан, — пробормотал тот. Даже в тусклом свете было видно, как пылают его щеки.
— Хорошо, — сказал Юрий. — Можете идти.
Но лейтенант не уходил. Не потому, что хотел разглядеть, кто лежит справа от капитана, — об этом он догадывался: нужно было сообщить не слишком приятную весть.
— Водитель Парамонов напился и разбил машину, — доложил он не вполне протрезвевшему капитану.
Звонкий мальчишеский голос, любопытствующие глаза, а потом сообщение о разбитой машине окончательно вывели Юрия из себя, и он резко сказал:
— Вас никуда нельзя посылать! Притащили машину?
— Нет… я думал…
— Что вы думали, лейтенант? Сами приехали, а машина там. Немедленно отправляйтесь обратно и прибуксируйте ее! Об исполнении доложите! Идите!
— Есть!
Певзнер ушел. Юрий повернулся к Наташе, стянул с ее головы одеяло. Она делала вид, что спит. Он и сам испытывал неловкость от всей ситуации, от своего раздражения и крика, но оправдывал себя тем, что этот мальчишка ничего не умеет, таких надо учить и учить, иначе вообще вся армия развалится ко всем чертям…
В бутылке на столе оставался мутный самогон. Юрий выпил граненую стопку, занюхал хлебом, снова лег, придвинул к себе Наташу и, недолго повозившись с ее безропотным телом, уснул.
Утром в штабе Володя Певзнер доложил ему, что все машины на месте. Оба старались не смотреть друг на друга…
Повторялась все та же история: опять у Юрия начались нелады с непосредственным начальством, то есть с бывшим приятелем, Костей Северским. Ну, ей же Богу, не был Юрий каким-то уродом, выродком, считавшим, что он «на свете всех умнее, всех румяней и белее» и требующим к себе особого отношения. Все, чего хотел, — чтобы разговаривали с ним нормальным тоном, не грубо, не по-хамски; так и не научился это сносить, кем бы ни был говоривший: продавцом, кассиром, соседом по квартире, по вагону или, тем более, начальником. От начальства не терпел дурацких, на его взгляд, попреков и требований. И тут, надо сказать, его оценки и мнения весьма кардинально отличались от начальственных. Скажем, к чему приходить в штаб в семь утра и уходить в семь вечера, если все равно делать нечего, а то, что нужно, и так делается? Или для чего так часто проводить совещания с командирами рот, если они и без того хорошо знают, чем заниматься? И на кой ляд требовать от них столько отчетности, когда уже давно известно, сколько у них в подразделении людей, автомашин, винтовок, вшей, а также ничего не значащих выговоров и поощрений?.. Однако любое начальство думало не так, как он. Вернее, начинало думать, как только начальством становилось. Других начальников Юрий не знал… Почти не знал.
Неизвестно, до чего бы дошло противостояние с Костей Северским, начали бы оба хвататься за оружие, как в случае с капитаном Шехтером, но Костю вскоре перевели на другую должность. Почему? Никто не знал, включая его самого. Во всяком случае, Юрий на него никому не капал, честное слово. Он этого не умел.