Ближе к сумеркам началась генеральная репетиция. Площадь, где завтра будет Бал, ещё пустовала, но по краям уже горели гирлянды светляков. Мостики сверкали, как сахар на пироге. На дальнем верхнем балконе действительно зажглись три огонька — кто-то из «старших» вышел посмотреть подготовку.
— Не смотри туда, — шепнула Арнис, проходя мимо. — Танец — не экзамен, а разговор. Глаза — на партнёра, уши — на музыку, сердце — на своё место.
— Сердце у меня занято, — ответила Розина. — Им лошарики питаются.
— Тогда они покажут дорогу, — улыбнулась наставница.
Музыка пошла пробным кругом. Северин пригласил её без слов — протянул ладонь, и в этом жесте было меньше «я», чем «мы». Это ей понравилось. Они пошли в связку — «поворот дождя», «задержка ветра», «шаг огня». В одном из проходов их перехватил вихрь шёпота — «арка-переход»: на миг вокруг распустились хлебные поля, солнце, пахнуло печью… и исчезло.
— Это что было? — спросила она срывающимся смехом.
— Мир пробует ваши памяти, — сказал Северин. — На балу арки покажут каждому его силу. Вы — печь.
— Я — хозяйка, — поправила она и вдруг осеклась: это прозвучало не как «главная», а как «любящая дом».
Когда они остановились, Уголёк подпрыгнул у её щиколотки — «доволен». Шур пригладил платье. Бульк оставил на камне два пузыря — как аплодисменты. Крош тихо доел крошку мха, которую сам же вырастил.
— Вижу вас завтра первыми в первом круге, — сказала Арнис. — У кого сердце спорит — идите спать раньше.
— Моё спорит всегда, — призналась Розина. — Но я его уговорю.
До спальни они с Лилей шли медленно, каждая со своими мыслями. У порога Лиля остановилась, взяла Розину за локоть:
— Скажи… ты когда-нибудь… ну… боялась выглядеть смешной?
— Всегда, — честно ответила Розина. — И из-за этого всю жизнь делала вид, что мне смешно не бывает. А сейчас — плевать. Пусть смеются. Только без злобы.
— Договорились, — кивнула Лиля. — Завтра смеёмся первыми.
Лошарики разбрелись по своим гнёздышкам: Уголёк устроился в теплушке-подставке, Шур — в крошечном кольце, встроенном в раму окна, Бульк — в чашке с «ночной водой» (в инструкции было написано — «менять по утрам»), Крош — в земляном кармашке у порога, чтобы «никто не тащил мусор в дом».
Розина выключила свет, но комната не стала темной: в этом мире ночи сияли изнутри, как молоко с ложкой звёздной пыли. Она села на край постели, сняла гребень, провела девять движений — как учила мастерица: три — гордыня, три — нежность, три — послушание огня. Волосы тихо загудели — правильным жаром печи. Уголёк посапывал. Где-то внизу, у земли, Крош переворачивал невидимую грядку — видимо, для сна ему нужен порядок.
— Значит так, — сказала она миру, как говорила когда-то ночному цеху. — Завтра никто не горит, никто не падает, никто не плачет. Танцуем. И — без фокусов. Ну, почти.
— Почти, — согласился где-то в щели Шур, и тёплый ветер доносил запах яблок.
Северин постучал один раз — ровно, как метроном. Она открыла.
— Скажу заранее, чтобы вы не спорили на площадке, — сказал он и улыбнулся тем самым улыбом, который не про «я красавчик», а про «мне важен наш разговор». — Первый танец — мой.
— С чего это? — подняла бровь Розина.
— Вы же любите порядок. Вот я и фиксирую расписание.
— Хитрый, — фыркнула она. — Договор подписан. Но предупреждаю: ведёте вы, а командую — я.
— Разумеется, — кивнул он. — На языке танца это одно и то же.
Дверь закрылась. Тишина стала просторной. Розина легла, укрылась плечом ночи и вдруг поняла: боится не бала. Боится… понравиться. И это был самый честный страх из всех.
— Ну и отлично, — сказала она в потолок. — Будет что преодолевать.
Лошарики синхронно вздохнули, как маленький хор. Где-то далеко, на площади, пробежал мягкий свет — ночные мастера репетировали последний узор. В ответ из сада поднялся тихий пар — на завтра обещали ясную погоду.
Розина закрыла глаза, и мир послушно пригасил звук, как театральный зал перед занавесом. Завтра — Бал. А сегодня — порядок в сердце, гребень под подушку и четыре кругляша счастья вокруг кровати.
Глава 6.
Глава 6.
Бал
Площадь, на которой назначили Бал, днём выглядела обычной: мозаика дорожек, светильники из светляков, фонтаны, в которых плескалась музыка. Но к вечеру она превратилась в нечто такое, что даже Розина, привыкшая не удивляться ничему после двадцати лет на хлебозаводе, остановилась на пороге и прикусила язык.