Небо нависало прозрачным куполом, в котором играли звёзды — не холодные точки, а живые, тёплые, как свечи. Они смещались в узоры: то — спираль, то — венок, то — прямо-таки гигантская роза. Лепестки этой «небесной розы» раскрывались синхронно с музыкой, и у Розины даже крылья дрогнули.
— Вот это декорации, — сказала она. — А я думала, на заводе к празднику натянут транспарант и считай — чудо.
Внизу площадь утопала в гирляндах. Светляки выстроились в дуги, в которых мерцали слова «радость», «смелость», «танец». По краям стояли колонны из сплетённых деревьев, их кроны светились изнутри янтарным и бирюзовым. По воздуху плавали серебристые шары — внутри них были миниатюрные сцены, где повторялись танцы прошлых лет.
Лиля схватила её за руку:
— Смотри, смотри! Там вон тот, мой фаворит! Видишь? С длинными волосами, как ручей!
— Вижу, — сказала Розина. — Волосы у него, конечно, ручьём. Надеюсь, голову моет чаще, чем мой бывший.
Они вошли в круг. Пол был не каменный, а живой: при каждом шаге вспыхивали мягкие огоньки, складываясь в узор под ногами. Стоило остановиться — узор зависал, будто фотография.
Музыка началась не скрипками, а ветром. Северин вышел из тени, и воздух вокруг сразу стал плотнее, будто признал хозяина. Он был в светлом костюме, ткань которого переливалась серебром и голубым, словно утреннее небо на рассвете. Коса лежала идеально, глаза сияли холодной сталью, но улыбка — мягкая, тёплая, в ней было что-то, что заставило Розину внутренне выругаться: «Не смей, дура, не смей вестись».
— Обещанный первый танец, — сказал он, протягивая руку.
— Надо же, — отозвалась она. — Обычно мужчины после обещаний исчезают. Ты подозрительно пунктуален.
— Я слишком дорожу моментами, чтобы их терять, — ответил он серьёзно.
Розина хотела отшутиться, но музыка захлестнула, и он повёл её в танце. Крылья развернулись сами, коса вспыхнула, платье зелёным пламенем скользило по полу. Пол под ними вспыхнул узором огня и ветра, и весь зал ахнул: сочетание их магий оказалось красивее любого декора.
— Видите? — шептались феи. — Огненная и воздушный!
— Это взрывная смесь, — хихикнул кто-то.
— Я предупреждала, — сказала Розина вполголоса. — Я ещё и полы уметаю бесплатно.
Он засмеялся, и смех был лёгким, как порыв ветра.
В другом углу Лиля уже кружилась с новым кавалером — высоким водником, волосы которого переливались аквамарином. Его движения были плавные, как река, и Лиля сияла так, будто сама стала каплей в его потоке.
— Ну вот, — заметила Розина, когда в перерыве они остановились, — твой карась нашёл свою рыбину покрупнее.
— А твой — ветер, — Лиля сияла вся. — Смотри, как он на тебя смотрит!
— На меня так и пожарные смотрели, — проворчала Розина. — Когда я склад чуть не подпалила.
Музыка сменилась. Теперь каждая пара должна была пройти через «арку-переход». Их было три: из огня, из воды и из воздуха. Внутри арки показывалось то, что скрыто в сердце.
— Готовы? — спросил Северин.
— Нет, — честно сказала она. — Но идти всё равно придётся.
Они вошли. Арка вспыхнула огнём и ветром. На мгновение вокруг раскинулся зал хлебозавода — печи, пар, запах теста. Но вместо усталых лиц рабочих там стояли лошарики: Уголёк у печи, Бульк у чанa, Шур продувал трубы, Крош подметал пол. И все они повернулись к ней и синхронно сказали: «Мы с тобой».
У Розины вдруг защипало глаза. Она сглотнула и выпрямилась, будто перед комиссией:
— Ну да, — пробормотала. — Теперь у меня целый профсоюз.
Северин только сжал её руку крепче.
Танцы сменялись, музыка лилась, смех разносился по площади. Вино светилось в бокалах, сладости пахли солнцем и мёдом. Но главное было не в угощениях и не в блеске, а в том, что впервые за долгое время Розина позволила себе… не командовать. А просто быть.
И от этого у неё внутри рос огонь — не тот, что жжёт, а тот, что греет.
А в конце бала Северин наклонился к ней и тихо сказал:
— Завтра всё изменится. Но сегодня я счастлив, что танцую именно с вами.
Она фыркнула, конечно. Но сердце — сердце молчать не стало: оно горело в такт музыке, и крылья впервые расправились не по приказу, а по желанию.
Оркестр ветров нарастал, как прилив. Где-то справа взвился флажок мелодии — тонкий, как лезвие, и тут же оброс тёплой медью — это подключились «голоса фонтанов»: каждый брызг играл свою ноту, вода стучала о чаши не беспорядочно, а осмысленно, будто пальцы пианиста касались клавиш. Ленты светляков вздрагивали в такт, а над головами на мгновение выстроилась летучая надпись: «дышать».
— Дышу, — буркнула Розина в адрес неба, и Северин усмехнулся: слышит.